Сейчас ей были нужны ясность, закон и терпение. Самоуверенные люди редко погибают от первого удара. Их губит уверенность, что удара не будет вовсе.
К утру на столе лежали первые отчеты. София принесла кофе, Остап молча поставил рядом сухой шарф. Оксана почти не двигалась, только читала, выделяла, сопоставляла.
За окнами сиял город, тяжелый и равнодушный, но для нее он становился огромной шахматной доской. В одном отчете значилось имя Ларисы Бойко, владелицы маленькой строительной фирмы, разоренной после отказа продать участок компании Руденко. В другом лежали материалы об инженере, обвиненном в подделке смет после того, как он заметил завышение расходов.
Третья папка касалась фонда, через который проходили деньги Петренко. Оксана задержала взгляд на фотографии Ларисы. Женщина лет пятидесяти стояла перед недостроенным домом, сжимая папку документов так крепко, будто это был последний щит. В ее лице Оксана увидела то, что не позволила показать себе в особняке: унижение, гнев и отчаянную веру в справедливость.
«Найдите ее, — сказала Оксана. — Осторожно, без давления. Скажите, что у нее появился шанс говорить не в пустоту». София записала распоряжение. «А Максим?» — спросила она.
Оксана повернулась к окну. В мокром стекле отражался рассвет, бледный, как лезвие, только что вынутое из ножен. «Максим пусть празднует! — ответила она. — Пусть делает звонки, встречается с Дианой, успокаивает банки и хвастается свободой.
Самые важные ошибки люди совершают в первые дни после мнимой победы. Мы не будем мешать ему. Мы будем слушать, считать и ждать, когда он сам откроет дверь».
В это же утро Максим проснулся поздно, с тяжелой головой, но с ощущением приятной пустоты в доме.
Он спустился в столовую, где Валентина Ивановна уже обсуждала с дизайнером новую спальню для Дианы. На месте Оксаны не осталось ничего, кроме едва заметного следа на паркете у окна. Он прошел к кофемашине и с удовлетворением заметил, что никто не произносит ее имени.
Так и должно было быть, женщины вроде Оксаны исчезают быстро, думал он. Их бедность не имеет корней, их достоинство не имеет цены, а их молчание всегда заканчивается просьбой вернуться. Телефон на столе мигнул.
Сообщение от Дианы было коротким и капризным. Она спрашивала, точно ли все решено и можно ли уже пригласить фотографа для объявления. Максим улыбнулся.
Его новая жизнь обещала связи, власть, крупные проекты и уважение людей, которые раньше смотрели на него свысока. Он не заметил, что в этот же час один из банковских аналитиков открыл его кредитное досье по внутреннему «запросу». Не заметил, что бывший бухгалтер его дочерней компании получил вежливое предложение о встрече.
Не заметил, что охранник Николай долго смотрел на пустую строку в ночном журнале посетителей. Максим Руденко сделал первый глоток кофе и сказал матери, что через три дня подпишет сделку, после которой никто не сможет ему отказать. Валентина Ивановна одобрительно кивнула.
Дом снова казался им крепостью. Они оба еще не знали, что крепости рушатся не от шума у ворот, а от трещин в фундаменте.
А в офисе на верхнем этаже Оксана закрыла первую папку и открыла вторую.
Ее лицо оставалось спокойным. За спиной работали люди, которым она доверяла. Впереди лежали три дня тишины, и в этой тишине уже рос звонок, который заставит Максима Руденко впервые забыть, как дышать.
К полудню ощущение победы только окрепло. Подписанное соглашение казалось Максиму чистым листом, где неприятные имена уже стерты, а будущие подписи оставлены только для него. Этот лист представлялся гладким, дорогим и послушным, как кожа нового портфеля на его письменном столе.
Он сидел в кабинете, выходящем окнами на сад, и просматривал список встреч. Через три дня должна была состояться финальная подпись по проекту «Северный квартал» — самому крупному приобретению в его карьере. Земля у старой промышленной зоны уже почти перешла под контроль его структур.
Официально проект выглядел благородно. На месте заброшенных складов обещали построить жилой комплекс, школу, поликлинику, зеленую набережную и деловой центр. В презентациях сияли стеклянные фасады, счастливые семьи, беговые дорожки и детские площадки.
На деле за этими картинками скрывались принуждения, подкуп, завышенные сметы и чужие разрушенные жизни. Максим не считал это преступлением. Он называл это скоростью.
В его мире тот, кто сомневался, проигрывал, а тот, кто жалел слабых, становился кормом для сильных. Он уверял себя, что город нуждается в таких людях, как он, потому что именно они умеют двигать стены и судьбы. Валентина Ивановна вошла без стука, как всегда.
В руках она держала тонкую папку с образцами тканей для новой спальни. Она выглядела довольной, почти оживленной. Исчезновение Оксаны действовало на нее как генеральная уборка после долгой болезни.
Дом, по ее мнению, наконец освобождался от чужой тени. «Диана звонила, — сказала она. — Хочет приехать сегодня после обеда. Я предложила ей посмотреть комнаты и выбрать цветы для гостиной.
Ты ведь понимаешь, Максим, теперь нужно действовать быстро. Люди любят сплетни, но еще больше они любят уверенность. Мы должны показать, что все было решено давно».
Максим отложил бумаги и усмехнулся. «Все и было решено давно. Просто я слишком долго тянул из жалости». Валентина Ивановна одобрительно кивнула, хотя в слове «жалость» оба слышали ложь.
Жалости к Оксане у него не было. Было раздражение, что она уходила слишком спокойно. Он все еще помнил ее фразу о дверях и ловушке…
