Муж высадил жену с дочерью на трассе после ссоры, но на ночной дороге они нашли помощь в доме у переезда

Неделя понадобилась, чтобы всё это узнал квартал. Надежда Григорьевна говорила громко, подробностей не жалела. В мастерской на Парковой клиенты уже обращались к мастерам:

— Ваш хозяин и правда оставил собственную мать в деревне?

Мастера пожимали плечами и отвечали без вранья. Никто не объявлял бойкота, но менять резину люди стали в других местах, тихо, без объяснений. Ноябрьская выручка Виктора уменьшилась почти на треть.

В последнее воскресенье ноября он приехал в Дубравино. За переездом на поле лежал первый снег — серый, тонкий, словно его припорошили пеплом. Виктор был трезв, держался тихо, цветов не привёз. Машину оставил возле переезда и прошёл всю улицу пешком, на виду у соседей.

На стук в калитку вышла сама Галина Степановна.

— Мам, пустишь меня?

Она отступила, давая ему войти. Оксана и Ира оставались в комнате. Выходить они не стали; через закрытую дверь Оксана слышала разговор целиком.

— Деньги тебе привёз, — сказал Виктор. На стол, на клеёнку, легла пачка купюр. — Много. Хватит и дом привести в порядок, и печь новую поставить. Забери иск, мам. Зачем тебе судиться, зачем нам этот позор перед людьми?

Долго никто не отвечал. Потом Оксана услышала, как пачку отодвинули по столу.

— Ты бы себе совесть купил, Витя. Только не торгуют ею. Её в молодости даром дают. И тебе дали — я дала. Куда же ты её подевал?

— Мам, ну не заводи опять.

— Я не начинаю, я заканчиваю. Ждала тебя двадцать лет. Всё думала: приедешь, попросишь прощения, я прощу, и будем жить. А ты приехал не просить прощения — ты денег привёз, чтобы откупиться. Чтобы снова стало тихо и я молчала, как молчала эти двадцать лет. Не выйдет, сынок. Суд решит, сколько положено матери. Будешь переводить каждый месяц и каждый месяц помнить обо мне. Вот и всё наказание. Больше я тебя ничем наказывать не собираюсь.

Из комнаты вышла Ира. Повязку уже сняли, хромота была едва заметна. В бабушкином свитере, с косой через плечо, она остановилась у входа в кухню и посмотрела на отца. Виктор поднялся навстречу.

— Ирочка…

— Пап, послушай. Всё, что ты говорил про мою корму, про баржу, про пончика, останется со мной на всю жизнь. Каждая твоя шутка. Я не умею это забыть. Но от тебя зависит, будут ли у меня о тебе ещё какие-нибудь воспоминания. Деньгами их не сделаешь. Мне твои деньги не нужны.

Виктор открыл рот, но ничего не сказал. Посмотрел на Иру, на мать, на оставленную пачку. Потом собрал купюры, сунул в карман и молча ушёл.

У окна Оксана следила, как он идёт обратно: ссутулился, руки спрятал в карманы. Когда Виктор приблизился к машине, над переездом замигал красный огонь. Зазвенел сигнал, полосатая стрела шлагбаума стала медленно опускаться.

Товарный состав шёл тяжело и долго, казался бесконечным. За одним вагоном грохотал следующий, за цистерной — другая цистерна. Виктор ждал у шлагбаума пять минут. Один среди белого поля, он не мог никуда уйти.

Галина Степановна подошла к окну.

— Пускай подождёт. Постоит немного. Мы-то его куда дольше ждали.

Разбирательство тянулось до весны. На январском предварительном заседании адвокат Виктора, лощёный молодой человек в узком костюме, заговорил бодро:

— Уважаемый суд, эти так называемые тетради — всего лишь записи домохозяйки. К бизнесу моего доверителя они отношения не имеют. Фантазии, которые никто не в состоянии проверить.

Юлия Денисовна встала без спешки.

— Проверить их вполне возможно. Мы это уже сделали, — сказала она и положила перед судьёй толстую папку. — По запросу суда получены банковские выписки по счетам предпринимателя Мельника за последние три года. Из тетрадей мы взяли сто двадцать записей: безналичные поступления и платежи. Сопоставили даты, суммы, контрагентов. Все сто двадцать совпали с банком до копейки. Если проверяемая часть этих «фантазий» настолько точна, оснований объявлять вымыслом остальное у суда нет.

Немолодая судья с усталым лицом медленно перелистывала бумаги. Затем посмотрела на Виктора.

— Ответчик, бухгалтерский учёт вы вели сами?

Он не отвечал. За семнадцать лет ему не пришлось самому вести учёт; даже место, где лежала его кассовая книга, знала Оксана, а он — нет. Теперь Виктор понял, что ответить ему нечего.

— Нет, — выговорил он с усилием.