Муж высадил жену с дочерью на трассе после ссоры, но на ночной дороге они нашли помощь в доме у переезда

— Мужики, женщину с девочкой не встречали? Они тут пешком должны были идти.

Парни посмотрели друг на друга. Тот, что был выше, заржал.

— Видели! Ну вот, я же тебе говорил, бабы были! А ты — олень!

Виктор резко шагнул к нему. Парень отступил.

— Где они были? Когда ты их видел?

— Да сзади, час примерно назад, — забормотал тот. — Две шли. Одна здоровая такая. Мы притормозили, подвезти хотели, а они как сквозь землю провалились. Звали, искали — никого. Дальше поехали, ну и вот, в канаву…

Дослушивать Виктор не стал. Бросился в кроссовер и рванул вперёд, разбрасывая колёсами гравий. «Как сквозь землю провалились» — слова парня повторялись в голове. Может, испугались и спрятались. Но он не мог отделаться от другого: куда на ровной лесной дороге можно провалиться? Теперь он гнал, уже не разглядывая обочины.

За лесом открылось поле. Впереди показался огонёк, потом ещё один; из темноты выступили полосатый шлагбаум и поблекший указатель. Белые буквы складывались в «Дубравино». Виктор сбавил скорость и поехал, как на похоронах.

Переезд, тёмные деревенские дома, улица, от узнавания которой становилось тошно. За двадцать лет отсутствия он не забыл ни одного поворота. Здесь жила Зоина подруга. Дальше колодец, ржавый остов трактора, стоявший на этом месте ещё тогда. А в глубине — дом Зои. Дом матери. В окнах светилось.

Чужой мотоцикл с коляской возле калитки Виктор заметил, но не стал о нём думать. Заглушил двигатель и несколько секунд сидел, стиснув руль. Надо было выйти, войти в дом, что-то сказать. Он не знал, как это сделать. Не знал и того, здесь ли Оксана и Ира.

Он подошёл к калитке и уже протянул руку к щеколде, когда во дворе появился жёлтый мерцающий свет, будто свеча в стеклянном колпаке. Свет поднялся и ударил прямо в лицо. Виктор зажмурился.

За калиткой стояла мать, в длинном пальто, с платком на голове. В поднятой руке — старый железнодорожный фонарь. Почти такая, какой он её помнил, лишь ещё меньше и суше: словно время выпарило всё лишнее, оставив одну суть. Она долго смотрела на него без удивления и злости, со спокойным, тяжёлым знанием — так встречают поезд, опоздавший на много лет, но всё же дошедший.

— Здравствуй, Витя. Долго добирался — двадцать лет и четыре часа.

Виктор отступил. Ладонью прикрыл глаза от фонаря, как от фар встречной машины.

— Мама… — голос сорвался. Он начал снова: — Мама, ты жива?

— Жива. Говорят, тебе это мешало. Ты же меня двадцать лет назад похоронил. В октябре за упокой свечи ставишь.

Он дёрнулся, будто получил удар. Откуда она узнала — было ясно. Оксана здесь, в доме. Рассказала. И лицо Виктора разгладилось, плечи выпрямились. Появилась мягкая улыбка, чуть виноватая. Галина Степановна знала её с его детства: с такой улыбкой он просил на кино, позже на институт, потом на квартиру.

— Мамочка, ну что ты говоришь? Я тебя искал, правда. И писал, и звонил. Сказали, что переехала, адрес не оставила. Потом сообщили, будто ты умерла в областной больнице. Я туда даже ездил, узнавал.

— Мои письма ты возвращал, — ответила она ровно. — «Адресат не значится» писал. Своей рукой.

— Не я. Кто-то у нас на работе…

— Витя, мне семьдесят четыре года. Я тридцать лет на переезде поезда пропускала. По звуку различаю, порожний идёт состав или гружёный. А твой голос знаю с первого крика. Не старайся.

Улыбка пропала мгновенно.

— Оксана тут? — спросил он жёстко, по-хозяйски. — Оксана! Ирина! Выходите, домой едем.

Открылась дверь. Сначала на крыльцо вышел молодой полицейский, под мышкой у него был планшет, на погонах — знаки старшего лейтенанта. Следом появилась Оксана. Укрыв плечи, она остановилась наверху и смотрела на мужа сверху вниз. При виде формы Виктор замер.

— Доброй ночи, — сказал полицейский, спускаясь к калитке. — Старший лейтенант Зайцев, участковый. Вы Мельник Виктор Павлович?

— Я. А что случилось?