Нельзя так резко прекращать поддержку. У него особое состояние.
— Я знаю, — прошептала я. — Но денег нет. Совсем.
Я снова уткнулась лицом в грудь мужа и рыдала, чувствуя, как под моей щекой учащается его дыхание.
После этой новости дом изменился. Внешне всё было по-прежнему: Валентина готовила, Мирослава приезжала, Данило лежал. Но воздух стал плотным, как перед грозой. Мирослава чаще выходила во двор поговорить по телефону. Её голос за кустами был приглушённым, но быстрым, нервным. Данило лежал с закрытыми глазами, однако теперь я видела в этой неподвижности не болезнь, а усилие.
В обед я отправила Валентину отдыхать и сказала, что сама покормлю мужа. На кухне сварила кашу с мясным фаршем. Обычно я остужала еду до нужной температуры, пробовала губами, проверяла ложку. Теперь я взяла миску сразу, пока от неё ещё поднимался пар.
В спальне было тихо. Я села рядом с кроватью и начала говорить мягко, почти ласково:
— Данило, нужно поесть. У нас теперь трудные времена. Специальное питание слишком дорогое, придётся привыкать к обычной еде. Ты ведь сильный. Ты выдержишь.
Я зачерпнула ложку, не подула и поднесла к его губам.
Когда горячая каша коснулась кожи, губы Данило едва заметно дёрнулись назад. По лбу выступила испарина. Из горла вырвался почти неслышный звук, который тут же оборвался. Он заставил себя проглотить.
Я смотрела на него с таким участием, что со стороны, наверное, это выглядело как забота.
— Ой, прости, — всполошилась я. — Горячо? Бедный мой. Ты даже сказать не можешь.
Я взяла салфетку и осторожно, но твёрдо промокнула его губы. Он лежал неподвижно, только жилка на шее билась слишком быстро. В уголке глаза появилась влага. Боль? Ярость? Страх? Мне было всё равно.
— Ты плачешь? — прошептала я, наклоняясь ближе. — Наверное, переживаешь за меня. Не надо. Я справлюсь. Даже если придётся продать всё до последней вещи, я ведь не брошу тебя.
Его тело дрожало под одеялом. Не от болезни. От сдержанного бешенства.
В тот же день я заперлась в кабинете. Для Валентины и Мирославы я выглядела женщиной, которая в панике разбирает долговые документы. На самом деле я начала вынимать из их рук всё, до чего ещё могла дотянуться.
Я перевела личные сбережения небольшими частями на счета матери и близких родственников, оформляя всё как возврат старых семейных займов. Продала часть активов, пусть и не по лучшей цене. Перестроила счета так, чтобы внешне выглядело: у меня действительно почти ничего не осталось. Каждая операция была холодной, точной, продуманной. Ещё вчера я бы дрожала над каждым числом, сегодня же ощущала странное облегчение. Деньги переставали быть приманкой для людей, которые питались моей виной.
Затем я подготовила второй слой ловушки. Один давний знакомый помог оформить убедительное долговое досье. По документам компания «Северный маяк», где Данило всё ещё числился председателем ради прежнего имиджа, взяла огромный заём под тяжёлые проценты. В залог будто бы ушёл дом, оборудование, права на разработки и часть имущества. На бумаге всё выглядело правдоподобно: печати, подписи, приложения, графики выплат, уведомления кредиторов.
Я распечатала папку, поставила её на стол и долго смотрела на свадебную фотографию на стене. На снимке Данило улыбался широко и обнимал меня за талию. Я помнила этот день: белые цветы, музыка, его рука на моей ладони, обещания, в которые я верила без остатка.
Я сняла рамку и бросила её в мусорную корзину. Стекло разбилось сухо и коротко. Звук был неприятный, но честный.
К вечеру я оставила долговые бумаги на обеденном столе так, будто забыла их в усталости. Мирослава заметила папку почти сразу. Сделала вид, что просто проходит мимо, но взгляд её задержался на красных печатях, на сумме, на слове «залог». Через полчаса она уже стояла в саду с телефоном у уха.
Я наблюдала из окна и впервые за долгое время почувствовала, что страх перешёл на другую сторону.
Беременность Мирославы становилась заметнее. Она начала носить свободные платья, халат застёгивала до горла, двигалась осторожнее. Но привычка выдаёт человека сильнее одежды: она то и дело клала ладонь на живот, словно проверяла, всё ли в порядке.
Однажды утром я застала её за столом. Она сидела бледная, рассеянно водила пальцами по чашке и время от времени касалась живота. Я подошла с выражением заботы.
— Мирослава, вы плохо выглядите. Устали? Или со здоровьем что-то?
