Она вздрогнула и тут же убрала руку.
— Нет-нет, всё нормально. Просто режим сбился. Ночами дежурю, питаюсь как попало, вот организм и капризничает.
— А мне показалось, вы немного округлились, — сказала я мягко. — Может, скоро хорошая новость?
Её лицо стало почти серым.
— Что вы, Оксана. Какая новость? У меня и личной жизни-то нет. Просто поправилась.
Личной жизни нет. Только чужой муж за стеной и ребёнок под сердцем.
Я улыбнулась.
— Тогда вам нужно лучше питаться. Вы столько сил отдаёте Данило.
На кухне я достала банку дорогой икры, которую когда-то покупала к празднику. Она давно стояла в дальнем шкафу, срок её годности вышел, но этикетку я заранее аккуратно заменила. Я не собиралась устраивать трагедию и не желала вреда ребёнку, но Мирослава должна была почувствовать хотя бы малую долю того неприятного привкуса, которым она кормила меня шесть лет.
Я поставила банку перед ней.
— Возьмите. Сейчас мне нечем выплатить вам достойно, но я хочу поблагодарить. Подкрепитесь.
В глазах Мирославы мелькнула жадная радость, которую она не успела спрятать.
— Оксана, ну что вы… Это слишком щедро.
— Берите. Вы же заботитесь о моём муже.
Она прижала банку к себе почти нежно и начала благодарить. Я слушала, кивала и думала, как легко она принимает подарки из рук женщины, которую обворовывает.
Единственным человеком, которого я хотела убрать подальше от будущего взрыва, была Валентина. Вечером я позвала её в гостиную и вложила в руки плотный конверт.
— Это вам.
Она растерянно посмотрела сначала на конверт, потом на меня.
— Оксаночка, вы что? Вы же зарплату уже дали. Да ещё и говорили, что у вас беда с деньгами.
— Это не зарплата. Считайте, подарок. За все эти годы.
Валентина сразу попыталась вернуть конверт.
— Не возьму. Вам самой сейчас тяжело. Я не чужая, подожду сколько надо.
Горло сжалось. В этом доме, где ложь оказалась вмонтирована даже в стену, эта женщина оставалась живой, настоящей.
Я накрыла её шершавые пальцы своими.
— Возьмите. Мне так спокойнее. И ещё: на следующей неделе вы уезжаете в деревню. К детям, к внукам. Я уже купила билет.
— Да как же я уеду? — всполошилась она. — А дом? А Данило? А вы? Мирослава одна не справится.
— Я буду работать из дома. Справлюсь. Вы устали, у вас спина болит, я вижу. Отдохните хоть немного.
Она долго сопротивлялась. Ворчала, что я слишком добрая, что в трудные времена нельзя разбрасываться деньгами, что она не сможет спокойно сидеть в деревне. Но в конце концов согласилась. На следующее утро я проводила её до ворот, смотрела, как машина увозит её прочь, и впервые спокойно выдохнула.
Теперь в доме остались я, Данило и Мирослава.
Без Валентины маски начали трескаться быстрее. Я уходила рано, возвращалась поздно, говорила, что ищу покупателей, встречаюсь с кредиторами, спасаю остатки компании. На самом деле сидела в кафе неподалёку и наблюдала через камеру, как Мирослава ухаживает за своим «пациентом».
Я резко сократила расходы. Вместо дорогих препаратов — дешёвые аналоги. Вместо специального питания — простая каша. Вместо оплаченных процедур — минимум ухода.
— Мирослава, — говорила я устало, — денег нет. Нужно экономить. Всё равно Данило столько лет без сознания. Чудо не покупается за дорогие упаковки.
Она сжимала губы, но возразить не могла. Ей приходилось самой давать ему горькие таблетки, самой менять бельё, самой терпеть его скрытую злость. А Данило лежал и глотал всё это молча, потому что спектакль ещё нельзя было оборвать.
День выплаты зарплаты стал отдельным ударом.
Мирослава весь вечер ходила вокруг меня. То предлагала чай, то спрашивала о самочувствии, то заводила разговор о документах. Наконец, не выдержала.
— Оксана, сегодня пятое число. Я понимаю, у вас сложности, но…
