Муж оставил Оксану с новорождённым без дома, но в роддоме ей позвонили по поводу завещания

Чайник закипел. Мать осталась сидеть. Щёлкнув, он выключился сам.

— Диме тогда было двадцать. Красивый, избалованный, не злой. Только отвечать ни за что не привык. В ту ночь уехал к друзьям на дачу, напился, в одиннадцатом часу вечера позвонил отцу, кричал что-то. А Геннадий Петрович был в столичной командировке. Позвонил мне, напомнил, что у меня права есть. Велел взять такси, забрать Диму на его машине домой и ни в коем случае не пускать за руль. Я поехала. Но тот слушать не стал, ключи зажал, сам сел водить. — Она ненадолго закрыла глаза. — Я устроилась рядом. Решила, одного отпускать нельзя, разобьётся. Надеялась удержать, уговорить не спешить. Он гнал, я кричала. У поворота к набережной схватилась за руль. Поздно.

— Татьяна видела, как вы тянули руку, — тихо произнесла Оксана. — Она рассказала мне.

Мать посмотрела на дочь. Слёзы оставались в глазах, не скатываясь.

— Утром Геннадий Петрович вернулся первым рейсом. Мы с Димой были в отделении, толком ещё никого не опрашивали: все занимались девочкой. Он позвал меня в коридор. За ночь словно постарел, стоял белый, как бумага. Просил сказать, что машину вела я. Мол, ты трезвая, прежде не судима, ребёнок маленький — юристы добьются условного срока. А он немедленно оплатит тебе операцию в лучшей клинике и потом всю жизнь станет помогать. Диме, говорил, дадут десять лет, тот не выживет. Умолял.

Оксана сидела не двигаясь. Под свитером вдруг почувствовался шрам — будто кто-то провёл по нему пальцем.

— Я потребовала сначала сделать операцию. Подписывать обещала только потом. Он согласился. Через десять дней тебя увезли в столицу. Бабушке объяснили, что дали квоту, она так и думала. А показания я дала после звонка из клиники: ты отошла от наркоза, попросила сок. — Мать горько усмехнулась. — Яблочный. До сих пор слышу это во сне.

— Но условным сроком не кончилось?

— Нет. Принципиальный оказался судья, а девочка осталась инвалидом. Дали три года колонии-поселения. Геннадий Петрович приезжал на свидание, плакал, говорил, юристы не сумели. Я верила ему. И теперь верю. Подлым он не был. Спасал своего сына, как я спасала дочь.

— А бабушка?

Марина Олеговна надолго умолкла. Потом поднялась и подошла к окну, повернувшись к Оксане спиной.

— Она узнала после ареста. На первом свидании я всё объяснила. Выслушала и сказала: «Ты выбрала. Теперь я выберу». Вот она и выбрала: сообщила тебе, что меня нет в живых. Считала, так лучше. Потерять маму — горе. Иметь мать в колонии — позор на весь Березовск. В маленьких городах, Оксаночка, за такое достаётся и взрослым, и детям.

— А после освобождения?

— Тебе уже было девять. С поезда, с сумкой, сразу приехала к вам. Бабушка дальше калитки не пропустила. Для дочери, сказала, ты умерла. Она едва оправилась, хорошо учится, завела подруг. У неё своя жизнь, нельзя ломать её снова. Любишь — уезжай. — Мать обернулась. — Я послушалась. Мне казалось, она права. Какой бы я предстала перед тобой? Воскресшей мамой с судимостью, без жилья, без работы. Думала, устроюсь, через год или два вернусь. Потом стало стыдно за то, сколько меня не было. Чем дальше, тем стыднее. Так жизнь и прошла.

— А деньги Зайцева?

— Бабушка возвратила всё, до последней копейки. Сказала, на крови внучку растить не будет. Гордая. Ты такая же.

Оксана вспомнила конверт со сбережениями, который привезла нетронутым на первых каникулах. Бабушкино: «Ты что, гордая?» И свой ответ: «Я в тебя». Единственный в её памяти бабушкин смех теперь стал понятен.

— Вы потом бывали в Березовске?

— Каждое 1 сентября. За тополями у школьного забора стояла. Смотрела: сначала ты с бантами, потом уже без них. Видела, как медаль получала, — с улицы, через окно актового зала. На вручение университетского диплома тоже приехала. Не вытерпела, вошла. Ты взглянула на меня, и я испугалась, что узнаешь.

— Я вас не узнала.

— Знаю. Да и как было узнать? На той фотографии, которую бабушка оставила, мне двадцать лет.