Муж оставил Оксану с новорождённым без дома, но в роддоме ей позвонили по поводу завещания

— Вот всё, что у меня осталось от твоей жизни. За двадцать четыре года.

Фотографии расплылись перед Оксаной. Она прижала ладонь к груди, к длинному бледному шраму под свитером. 24 года он означал удачу, квоту, помощь государства. Теперь за ним стояла цена: три года колонии, 24 года молчания. Жизнь матери за тополями, у школьного забора.

— Почему вы не пришли после бабушкиной смерти?

Голос сорвался. На этот раз Оксана не пыталась сделать его ровным.

— Я была там, — негромко сказала мать. — За кладбищенской оградой. Только ты ни разу не обернулась.

Оксана спрятала лицо в ладонях. При чужих она никогда не плакала, но на этой тесной кухне, среди запахов хлеба и укропа, чужих не было. Только мать.

Марина Олеговна села возле неё, не пытаясь обнять. Между лопатками легла её ладонь — тёплая, тяжёлая, с огрубевшей кожей. Она не убирала руки, пока дочь беззвучно плакала. Долго, словно все 24 года требовали этих слёз сразу.

Из коридора послышалось кряхтение: проснулся Даниил. Вытерев лицо, Оксана поднялась к сыну, взяла его и немного покачала. Затем обернулась к матери.

— Подержите его?

Та встала и осторожно протянула руки, будто ей собирались доверить нечто способное рассыпаться от одного прикосновения. Приняла внука и долго разглядывала, затаив дыхание.

— Как ты его назвала?

— Даниил.

— Даниил, — шёпотом повторила Марина Олеговна. — Здравствуй, Даниилушка. Я твоя бабушка. Прости, что так поздно.

Глядя на них, Оксана ещё не могла назвать происходящее прощением: для одного вечера это было слишком большое слово. Но начало было положено. В новой ведомости появилась первая строка, хотя незаполненных граф в ней оставалось куда больше.

Утром они вместе отправились к Гончару. Марина Олеговна письменно разрешила ему раскрыть сведения, полученные во время её защиты. Игорь Данилович долго не выпускал подписанный лист из рук, прежде чем бережно положить его в сейф.

— Благодарю вас, Марина Олеговна. Вы не знаете, сколько времени я ждал этой бумаги.

Следующим адресом Оксаны стала контора Елены Романовны. Здесь она подала заявление о принятии наследства; нотариус проверила принесённые документы и зарегистрировала их.

— Теперь к воле завещателя прибавилось ваше собственное решение стать наследницей, — сказала Елена Романовна. — Кстати, вчера заходил Дмитрий Геннадьевич. Допытывался, не подали ли вы отказ, не намерены ли это сделать. Пришлось напомнить ему о нотариальной тайне: сведения о наследниках я не разглашаю. Ему мой ответ не понравился.

— Спасибо вам.

— Благодарить не за что, я исполняю свои обязанности, — ответила она, а возле двери тише добавила: — Впрочем, с удовольствием.

Вечером того же дня на экране появилось имя Виктора. Оксана выдержала три гудка и приняла вызов.

— Оксана, что ты натворила? — В злости мужа слышалась растерянность. — Ты с судьёй связалась? Мне вернули иск! На какой-то закон сослались, я ничего не понял.

— Во время беременности жены и ещё год после рождения ребёнка муж без её согласия не может начать дело о разводе, — спокойно объяснила она. — Мне незачем кому-то звонить, Виктор. Судье достаточно прочесть закон.

Он ничего не сказал.

— Хочешь развестись — попроси об этом меня, лично. Четырёх слов в сообщении недостаточно. Тогда я подумаю. Может быть, подам заявление сама, когда решу, что пора. И условия будут мои.

— Какие ещё условия?

— Узнаешь. А сейчас ответь: ты знал, что твоя мать забрала письмо нотариуса, адресованное мне?

Молчание в трубке словно обрело плотность; его почти можно было ощутить. Потом связь оборвалась. Оксана отложила телефон. Ответа она не получила, зато и лжи не услышала. Уже хоть что-то.

К концу недели у Филиппа испортился сон, Роман начал пропускать уроки — утром его было не добудиться. Ирина уходила на работу с серым лицом. Она готова была терпеть и дальше, Алексей тоже ни разу не пожаловался, хотя ночами вздыхал. Никто Оксану не выгонял, но оставаться больше было нельзя.

В субботу утром Марина Олеговна приехала к внуку с небольшой кастрюлей куриного бульона и сама предложила:

— Перебирайтесь ко мне, пока не решите, что делать дальше. Комнат две, одна пустует. А я могу устроиться на кухонном диване.

Оксана долго глядела в окно, прежде чем ответить:

— Только поймите: это ещё не значит, что я простила. Даниилу нужно где-то жить.