Муж оставил Оксану с новорождённым без дома, но в роддоме ей позвонили по поводу завещания

В конторе Гончара Оксана провела 40 минут: Игорь Данилович был на встрече. Она терпеливо сидела с коляской в углу приёмной, замечая удивление других посетителей. Кожаные кресла, картины и секретарь, похожая на стюардессу бизнес-класса, соответствовали отреставрированному особняку на улице Мира.

Адвокат вышел к ней сам. Высокий, седеющий, в хорошем костюме; усталые умные глаза задержались на Оксане. Он застыл у порога, словно перед ним возникло привидение.

— Господи… Как же вы на неё похожи.

— Оксана Бондарь. Моя мать — Марина Олеговна Савчук.

— Я понял. Прошу, проходите.

В просторном кабинете с окнами на улицу он выбрал кресло напротив гостьи, оставив письменный стол в стороне. Сложил на коленях длинные пальцы и долго не начинал разговора.

— Вы пришли узнать о той истории?

— Да.

— Этого я рассказать не могу.

Оксана приподняла брови.

— Меня связывает адвокатская тайна. Без разрешения Марины Олеговны я не вправе передавать то, что узнал от неё, защищая её. Ни через год, ни через двадцать четыре года это обязательство не исчезает. Для меня это не пустая формальность, Оксана Сергеевна. Без таких правил от нашей профессии немного останется.

— Понимаю, — сказала она и действительно понимала. — Тогда расскажите о том, что знаете не от неё.

— Вот так вопрос ставить верно, — медленно ответил Гончар, посмотрев на неё с неожиданным уважением. — Могу сообщить сведения из дела, доступные любому, кто его читал. Спустя два часа после происшествия Марина Олеговна прошла освидетельствование. Алкоголя не было совсем. Она была совершенно трезва.

— А Дмитрий Зайцев уверял меня в обратном.

— Дмитрия Геннадьевича, — губы адвоката слегка скривились, — той ночью вообще не освидетельствовали. Водителем записали другого человека. Как докажешь опьянение пассажира, если по бумагам его и в машине не было?

Оксана медленно выпустила воздух.

— Есть и ещё кое-что, — продолжил он. — Я был глупым молодым человеком, которому хотелось карьеры. Получил дело с полным признанием обвиняемой и ясным указанием: не копать. Я послушался. Просил снисхождения, говорил о смягчающих обстоятельствах, о маленькой дочери. Приговор — три года колонии-поселения. — Он помолчал. — Уже двадцать четыре года живу с тем, что не задал лишнего вопроса. Это не тайна защитника. Это мой стыд.

— Если мама разрешит, вы расскажете остальное?

— С её согласия, — Гончар посмотрел прямо на Оксану, — я сделаю всё возможное, чтобы исправить хоть то, что ещё поправимо. Бесплатно. Ни копейки не возьму.

Ровный, немного угловатый почерк на блокнотном листке привёл её на Полевую улицу, к пятиэтажке возле моторного завода. Был пятый час, уже темнело. В старом чистом подъезде на межэтажном подоконнике росла герань в горшках. Оксана поднялась на третий этаж и остановилась перед дверью, обитой коричневым дерматином. Почти минуту держала руку у звонка, прежде чем нажать.

Мать открыла немедленно — словно с утра ждала за дверью. Без красного шарфа, в простом домашнем платье она казалась ещё беззащитнее. Посмотрела на дочь, перевела взгляд на коляску, снова на дочь. Ни слова не произнеся, отошла, пропуская их.

В маленькой двухкомнатной квартире чистота сразу обращала на себя внимание: окна вымыты до скрипа, занавески отутюжены, на полках ни пылинки. Так убирались люди, которым когда-то порядок не предлагали выбирать, а предписывали соблюдать. С кухни тянуло свежим хлебом и укропом. Марина Олеговна поставила чайник, принялась доставать чашки красными огрубевшими руками человека, больше двадцати лет простоявшего у плиты в заводской столовой.

— Я ездила к Татьяне Мельник и к Гончару, — сказала Оксана, садясь.

Мать застыла, не выпуская чашку.

— Он сказал, что без вашего разрешения не может рассказать. — Оксана выдержала паузу. — Потому я здесь. Теперь расскажите вы. С начала, ничего не пропуская.

Поставив чашку, Марина Олеговна села напротив. На клеёнке легли сцепленные руки; пальцы побелели, как тогда, у нотариуса.