До этого момента мысль о любовнице жила в ней как неприятная догадка, которую можно было оттолкнуть. Чужой аромат на шарфе Богдана. Квитанция из дорогого мебельного салона. Ночная улыбка в телефон, которую он прятал, едва она входила в комнату. Раздражение в ответ на самый простой вопрос, почему он снова задержался.
У него всегда находились объяснения: клиент, отчет, дорога, мать, сестра. Особенно часто — сестра. Марьяна Степановна Кравец, трое маленьких детей и муж Остап Романович, который пил, работы избегал и вытягивал из дома последние деньги. Оксана покупала детям ботинки, переводила средства на лекарства, оплачивала кружок для старшей девочки. Но Галина Петровна, мать Богдана, принимала эту помощь так, словно невестка бросала крошки со стола, за которым сама наелась до пресыщения.
— У тебя, Оксаночка, всего хватает, — любила говорить свекровь за семейными обедами. — А у Марьяны дети. Родная кровь.
После таких слов Оксана обычно опускала глаза. Детей у нее самой не было. После замершей беременности Богдан держал ее за руку и клялся, что они справятся, что им хватит друг друга, что никакая пустота не разрушит их дом. Тогда она верила. А Галина Петровна все чаще говорила о внуках Марьяны так, будто они обязаны были занять место ребенка, которого Оксана потеряла.
Теперь все — обиды, подозрения, странные паузы, чужой запах на вещах, раздраженные взгляды — вдруг собралось в один тугой холодный узел. В спальне на кровати лежала белая подушка. Вещь, к которой она каждый вечер прижималась лицом. Вещь, которую Богдан только что трогал руками.
Мысль о том, что муж мог принести в их дом не измену, а смерть, показалась сперва невозможной. Потом ее затошнило — от слабости, ужаса и того, что невозможное уже произошло у нее на глазах.
Оксана пошла на кухню, открыла нижний ящик и нашла резиновые перчатки для уборки. Пальцы дрожали так сильно, что она не сразу натянула их. Потом достала чистый пакет для заморозки и вернулась в спальню, ступая осторожно, будто воздух вокруг кровати был натянут тонкой невидимой сетью.
Наволочку она сняла, не касаясь середины. Положила в пакет, плотно закрыла застежку и вынесла на кухонный стол. Потом долго мыла руки, хотя перчатки уже выбросила. Вода шумела слишком громко, и этот шум помогал не слышать собственного дыхания.
Телефон мигнул на столе. Сообщение от Богдана.
«Как ты? На работе держишься? У меня встреча затянулась».
Оксана смотрела на эти слова, пока буквы не начали расплываться. Он был здесь меньше десяти минут назад. Стоял у ее кровати, капал что-то на подушку, садился в машину под окном. И теперь писал из несуществующей командировки с такой спокойной точностью, будто ложь давно стала для него рабочим инструментом.
Она набрала ответ медленно, стирая каждое лишнее слово.
«Голова болит. Разбираю бумаги в аптечном пункте. Позже напишу».
Перед отправкой она перечитала сообщение дважды. Если Богдан поймет, что она была дома, он вернется. Или позвонит матери. Или придумает новую версию, еще опаснее первой. Оксана нажала на стрелку и положила телефон экраном вниз.
Потом она фотографировала все подряд: кровать без наволочки, подушку, закрытый пакет, часы на стене, входную дверь. На лестничной площадке после прошлогодней кражи посылок жильцы поставили маленькую камеру. Запись сохранилась. Богдан вошел в квартиру в 13:26 и вышел через восемь минут. Лицо было видно ясно.
Оксана отправила ролик на резервную почту и еще долго сидела на кухне рядом с пакетом. Болезнь не отступила, но страх сделал мысли жесткими и ясными. Нельзя нюхать ткань. Нельзя стирать наволочку. Нельзя звонить Богдану и кричать. Нужно было найти человека, который не испугается раньше нее…
