Она не стала спорить. Он умел видеть, что можно сделать просто, не превращая это в операцию. Сергей Николаевич Ткаченко оказался человеком лет 55, невысокий, широкоплечий, с тяжелыми руками и привычкой смотреть молча несколько секунд, прежде чем заговорить.
Кабинет у него был строгий, без лишнего. Стол, два стула, сейф, карта области на стене. Левченко представила их и отошла в угол, давая пространство для работы.
Ткаченко три секунды смотрел на Катю, потом сказал: — Я читал рапорт Кравченко. Там три абзаца и ни одной подробности.
Он сделал паузу. — Рассказывайте. — Она рассказывала три с половиной часа.
Ткаченко слушал и изредка задавал вопросы. Точные, неудобные, из тех, которые задают не чтобы смутить, а чтобы проверить внутреннюю логику рассказа. Он спрашивал о деталях, которые обычно человек не заметил бы.
С какой руки Олег ее толкнул, какой рукой она цеплялась за перекладину, с какой стороны было течение в момент падения. Она отвечала точно, память была профессионально тренированной, а события той ночи отпечатались в ней с той особой четкостью, которую придают вещи, происходящие на грани жизни и смерти. Когда она закончила, Ткаченко долго молчал, смотрел свои записи.
— С Бондаренко я знаком, — сказал он наконец. — Не лично. По другим делам, которые не дошли до суда по причинам, которые меня всегда раздражали.
Он закрыл блокнот. — Флешку Левченко? — Да. — Хорошо.
— Мне нужно провести официальную идентификацию, это несколько дней. Биоматериал из вашего бывшего дома мы изымем под предлогом дополнительных следственных действий по делу о несчастном случае. Бондаренко не должен знать, что это инициировано.
— Вы понимаете, что до момента официального предъявления обвинения вам нельзя появляться в местах, где вас могут узнать его люди? — Понимаю. — И что в случае утечки информации он может начать убирать доказательства? — Это первое, о чем я подумала, когда решила не идти в полицию сразу, — сказала она. Он посмотрел на нее.
Снова эта секундная пауза. — Правильно подумали. — Он повернулся к Левченко.
— Тамара Андреевна, ваши сроки? — Десять дней, у нас осталось семь, — сказала Левченко, посмотрев на часы. — К презентации в отеле должны успеть. — Ткаченко кивнул с видом человека, которого сроки не пугают, а только дисциплинируют.
— Успеем. — Параллельно с тем, как Ткаченко запускал официальный механизм: запросы, экспертизы, санкции, — Павел, помощник Левченко, продолжал наблюдение за Инной Мельник. Инна жила в новом доме в центре города, ездила на серебристой иномарке и производила впечатление человека, у которого все под контролем, если смотреть с улицы.
Павел наблюдал внимательнее, он фиксировал маршруты, встречи, телефонные звонки — не содержание, только факт: когда, откуда, сколько длился. Картина складывалась тревожная. Инна за последние три недели сменила режим, стала реже появляться в офисе, несколько раз встречалась с незнакомым мужчиной в кафе на окраине.
Сдержанные разговоры, никаких документов на столе, оба смотрели на входную дверь. Она сняла наличными, как уже знала Левченко, крупную сумму. Дважды звонила с чужих телефонов-автоматов, которые еще изредка попадались в городе.
— Она уходит, — сказала Левченко Кате через несколько дней после их первой встречи в офисе, когда Павел привез очередной отчет. — Готовит запасной аэродром. Либо потому, что Бондаренко давит на нее и она боится стать следующей его проблемой, либо потому, что сама понимает, что ситуация идет не так.
— Или и то, и другое, — сказала Катя. — Скорее всего. — Левченко перелистнула страницы.
— Нам это выгодно. Напуганный человек, который чувствует себя в ловушке, как правило, первым ищет выход через сотрудничество со следствием. Главное, чтобы она не успела уехать до того, как мы предъявим обвинение.
Ткаченко уже оформил ограничение на выезд по загранпаспорту. Официально — для свидетеля по делу, которое формально еще числится несчастным случаем. Это законно и не вызовет подозрений.
Катя встала, прошла к окну. Внизу шел обычный городской день. Машины, люди, осенние лужи, отражающие серое небо.
Где-то в этом городе Олег Бондаренко репетировал свою презентацию, договаривался с инвесторами и, возможно, уже начинал тратить деньги, которых у него еще не было, но которые он считал почти своими. — Василий завтра дает официальные показания? — спросила она. — Да, к десяти утра.
— Я буду присутствовать. — Как он? — Левченко помолчала. Редкая для нее пауза, которая означала не раздумье, а что-то другое.
— Василий Иванович — это, пожалуй, лучший свидетель, которого я встречала за 20 лет практики, — сказала она наконец. — Не потому, что говорит много. Потому что говорит точно, не путается, не пытается казаться умнее, чем он есть, и не боится пауз.
— Такой человек в суде стоит дороже десяти красноречивых свидетелей. — Катя подумала о том, что это правда. Она видела таких людей в своей прежней работе и знала, что их невозможно сыграть.
— Он говорит о реке как о живом существе, — сказала она. — Рыбак.
— Знает ее так, как горожанин никогда не будет знать. — Именно это и сработает в суде, — сказала Левченко. — Судьи доверяют людям, которые знают местность лучше, чем экспертный протокол.
На следующее утро Ткаченко принял показания Василия Ивановича. В том же кабинете, за тем же столом, только теперь Кати в комнате не было. Она ждала в коридоре, смотрела в узкое окно на сырой ноябрьский двор и слышала только низкий, неразборчивый гул голосов за дверью.
Василий вышел через час сорок. Лицо невозмутимое. Он выглядел так же, как когда возвращался с рыбалки.
Спокойный, немного сосредоточенный, с тем выражением человека, который сделал то, что нужно, и теперь готов к следующему делу. — Как? — спросила она. — Рассказал, — сказал он.
— Ткаченко доволен? — Не видел, чтобы он был доволен или недоволен. Спросил все, что нужно. Я ответил все, что помнил.
Он помолчал. — Спрашивал про корягу. Я объяснил, где она стоит.
— Она и сейчас там, никуда не делась. Он сказал, что пошлет людей замерить расстояние от моста. — Это важно? — Очень, — сказала Катя.
— Расстояние поможет проверить направление течения и то, куда человек мог попасть, если бы упал с определенного места моста. Если цифры не совпадут с версией Олега, это будет существенным несоответствием в его показаниях. — Василий кивнул с видом человека, которому объяснили техническую деталь.
— Тогда правильно спросил. — Они шли по коридору к выходу, и Катя поймала себя на том, что впервые за несколько недель чувствует не тревогу, не холодную сосредоточенность, а что-то другое. Что-то, что было похоже на движение вперед, настоящее, физически ощутимое, когда дело перестает быть только в ее голове и начинает существовать в документах, в протоколах, в кабинетах людей, которые по должности обязаны с ним разобраться…
