Левченко отложила маркер. — У нас есть показания Романенко, у нас будут показания Михайловича, у нас есть твои материалы с флешки, у нас будут твои собственные показания, подкрепленные медицинской экспертизой, которая установит твою личность официально. И у нас есть Василий Иванович.
— Его показания о том, где именно он меня нашел и в каком состоянии, указывают на существенное несоответствие версии Олега. — Именно. Если принять версию Олега, что ты подскользнулась на мосту и упала вертикально с середины пролета, тебя должно было прибить к берегу значительно ближе или унести далеко вниз по омуту. Вместо этого тебя нашли в двухстах метрах ниже, у берега, с характерными повреждениями, которые соответствуют падению боком с зацепом за конструкцию, а не прыжку или соскальзыванию.
— Это Василий Иванович опишет в точности, и любой судебный эксперт по механизму травм подтвердит, что картина не сходится. — Катя смотрела на схему на стене. Восемь лет ее жизни, разложенные по точкам и стрелкам, которые теперь читались совершенно иначе, чем тогда, когда она в них жила.
— Когда я встречусь с вашим человеком в областном управлении? — спросила она. — Завтра. Его зовут Сергей Николаевич Ткаченко, следователь по особо важным делам.
— Я с ним работала по двум предыдущим делам, он из тех, кто не звонит куда не нужно и делает работу так, как она должна быть сделана. — Левченко собрала бумаги со стола ровной стопкой. — Он тебя допросит официально, это будет долго.
— Я привыкла к допросам. С другой стороны стола — нет.
— Но ничего не изменится от того, с какой стороны я сижу. Факты остаются фактами. — Левченко посмотрела на нее с тем редким выражением, которое Катя за эти недели уже научилась в ней распознавать.
Ни одобрения, ни сочувствия, что-то ближе к профессиональному уважению. — Именно, — сказала адвокат и встала из-за стола. — В 9 утра адрес я пришлю Василию Ивановичу на телефон.
Василий в тот вечер сидел у них в квартире, пил чай и читал газету, настоящую, бумажную, он принес ее откуда-то и раскладывал на столе с тщательностью человека, для которого это ритуал, а не информация. Рыжика он оставил в деревне на попечении Галины Ивановны, которая, по его словам, кота терпела и даже баловала, хотя делала вид, что нет. — Завтра буду давать показания официально, — сказала Катя, садясь напротив.
Он поднял взгляд. — Следователь из области. Левченко говорит, надежный человек. — Ладно, — сказал он.
— Вам тоже нужно будет через несколько дней подробно рассказать, где нашли, в каком состоянии, какие именно повреждения увидели, как именно вы меня несли и в какое место берега мы вышли. Детали важны, они не должны совпасть с версией Олега геометрически, буквально по метрам. — Василий кивнул с видом человека, которому не нужно объяснять дважды.
— Помню все, — сказал он, — и метры помню. Рыбак, привыкаешь к реке, знаешь, где какое место. — Это хорошо.
Он помолчал, разглядывая газету, потом спросил, не поднимая взгляда: — Ты боишься? — Она подумала, честно, без рефлекторного «нет». — Не боюсь, что не выйдет, — сказала она наконец.
— Боюсь, что он успеет сделать что-то с людьми, которые будут свидетелями. Романенко в поселке в другом регионе, его сложно достать. Михайлович в деревне, на виду.
— Если Олег почует, что Михайлович колеблется, он может прислать кого-то. — Василий отложил газету. — Михайлович не один в деревне.
— Я поговорю с Богданом, он живет через три дома. Тихий мужик, но не трус, присмотрит. — Не надо подставлять людей.
— Никто не подставляется, — сказал Василий ровно. — Просто мужики будут чаще проходить мимо его двора. Это не подвиг, это соседство…
