Она положила трубку и некоторое время сидела неподвижно. За окном темнело. Ноябрь наступал рано, и сумерки приходили почти незаметно.
Василий сидел напротив и читал какую-то книгу из тех, что стояли на полке в квартире. — Продвигается? — спросил он, не поднимая взгляда. — Да, — сказала она, — продвигается.
И, помолчав, добавила: — Через десять дней. — Он кивнул, перевернул страницу. За стеной кто-то готовил ужин, слышался запах жареного лука и далекий звук радио.
Самая обычная жизнь самых обычных людей, которые не знали, что в соседней квартире сидит женщина, которую считали погибшей и которая планирует вернуться. Катя подумала об Олеге. Сейчас в эту минуту он был в своем доме или в ресторане с Инной, или разговаривал по телефону с партнером о деловых планах.
Жил, не подозревал. Чувствовал себя умным и удачливым человеком, который чисто решил сложную задачу. Она подумала о том, чему ее учили в следственных органах.
Самый опасный момент в деле — не начало и не кульминация. Самый опасный момент — это когда кажется, что все идет по плану, и человек начинает расслабляться. Именно тогда он делает ошибки.
Именно тогда его можно брать. — Василий Иванович, — сказала она. Он поднял взгляд.
— Спасибо, не только за реку, за все это. — Он помолчал, потом сказал коротко, без сентиментальности: — Ты бы сделала то же самое.
Она подумала и честно ответила: — Не знаю. Может быть.
— Значит, может быть, — согласился он, снова опустив взгляд в книгу. За окном окончательно стемнело. Город жил своей жизнью: огни, машины, голоса.
Где-то там, в этом городе, в эти же минуты Павел, помощник Левченко, шел за Инной по вечернему тротуару и незаметно фотографировал, с кем она встречается и куда идет. Где-то Левченко звонила своему человеку в областном управлении и объясняла детали операции. Где-то Романенко, сидя в своем поселке в другом регионе, думал о том, что наконец-то сможет вернуться в нормальную жизнь.
А Олег Бондаренко, которому оставалось 10 дней его чистой, правильной, продуманной новой жизни, не подозревал ни о чем. Катя взяла с подоконника листок бумаги и написала на нем одно слово. Не для кого-то, для себя.
Потом сложила и убрала в карман. Слово было «скоро». Десять дней — это много и мало одновременно.
Много, если провести их в пустой квартире, глядя в потолок и перебирая в уме одни и те же детали, которые давно перестали открывать новые. Мало, если за эти 10 дней нужно выстроить дело, способное устоять в суде против человека с деньгами, адвокатом и заготовленной версией событий. Катя выбрала второй способ распорядиться временем.
Первые два дня она провела у Левченко. Они работали за длинным столом в переговорной комнате, которую адвокат превратила в штаб. Распечатанные документы, хронологическая схема на листе ватмана, закрепленном на стене, цветные маркеры и записи, которые Левченко делала своим мелким, почти неразличимым почерком.
Катя восстанавливала в деталях каждый эпизод, который помнила. Левченко задавала вопросы, уточняла, возвращалась к одним и тем же точкам с разных сторон. Это был допрос, мягкий и профессиональный, но по существу именно допрос.
Катя отвечала ровно, без эмоций, потому что знала: протокол не терпит эмоций, протокол терпит только факты. — Авария три года назад, — сказала Левченко на второй день, когда они добрались до этого эпизода. — Расскажи подробно, не как это выглядело тогда.
— Как это выглядит сейчас, когда ты знаешь, что знаешь? — Катя взяла маркер и отметила точку на хронологической схеме. — Третье ноября, три года назад. Мы возвращались с деловой встречи в загородном ресторане.
— Олег встречался с потенциальным инвестором по жилому комплексу. Я поехала с ним, потому что он попросил, сказал, что хочет произвести впечатление семейного человека, это якобы важно для этих людей. Ехали на темно-сером Мерседесе компании, за рулем был Артём Романенко.
— Обычно нас возил Андрей Козак, водитель, который работал с Олегом уже три года. В тот день Олег сказал, что Козак заболел, я не проверяла. — Что произошло на трассе? — Трасса была пустой, около 11 вечера, уже за городом.
— Романенко вдруг потерял управление. Машину занесло, она вылетела в кювет и перевернулась. Я получила ушиб плеча и рассечение на лбу.
— У Олега — ссадина на ладони. Романенко был невредим. Олег потом сказал, что Романенко, вероятно, задремал или испугался встречной фуры.
— Мне казалось, что это логично. — Сколько времени прошло между аварией и уходом Романенко из компании? — Три дня. Он сказал Олегу, что нашел другое место.
— Олег воспринял это спокойно, я тогда еще удивилась, потому что обычно он болезненно реагировал на неожиданные уходы. Потом это как-то забылось. — Левченко кивнула, сделала пометку.
— Романенко на допросе у Павла назвал сумму, которую получил: 200 тысяч сразу и 50 после. Он также сказал, что Олег назвал ему конкретный участок трассы и попросил создать некритичную аварию, такую, при которой пассажиры испугаются, но не пострадают серьезно. Цитирую дословно по записи Павла:
«Чтобы она подписала кое-какие бумаги без лишних вопросов». — Поручительство, — сказала Катя. — По кредитам на жилой комплекс.
— Я подписала их через две недели после аварии. Олег тогда сказал, что это формальность, что банк требует от поручителя личного присутствия и личной подписи. Я была напугана аварией и подписала почти не читая.
— Теперь я понимаю, что именно для этого авария и была. Запугать, сделать психологически зависимой, получить подпись. А потом, когда понял, что я начала что-то понимать, перейти к радикальному решению…
