Малыши и правда запросились на свет раньше. Роды шли тяжело, и в итоге врачам пришлось делать операцию. Олеся плакала: ей так хотелось родить самой. Но боль и обида исчезли, когда детей одного за другим положили ей на грудь. Мирон получил фотографию на телефон, стоял посреди мастерской и не стеснялся слез. Теперь у него были Марко, Софийка и маленький Данилко, и ради них он готов был на все.
После выписки ему подвернулась подработка водителем. Деньги выходили неплохие, но усталость быстро стала тяжелой, липкой, не проходящей даже после короткого сна. Днем мастерская, вечером поездки, почти без выходных. В одну субботу Олеся посмотрела на его серое лицо и испугалась.
— Останься дома. Ты еле стоишь.
— Завтра отосплюсь, — попытался улыбнуться Мирон. — Сейчас самое выгодное время. Не переживай.
Он поцеловал детей, накинул куртку и ушел. Ночью Мирона не стало. Олесе сообщили, что он уснул за рулем. Ее крик слышали соседи. Она винила себя, повторяла, что должна была удержать его, забрать ключи, встать в дверях…
Надо было сообщить Остапу и заниматься похоронами, хотя у Олеси не было сил даже подняться с кровати. Остап прилетел первым же рейсом из портового города. Увидев его на пороге, она едва не вскрикнула: он слишком напоминал Мирона — походкой, темными глазами, тем, как молча сжал губы от боли. Остап подставил ей плечо, и она рыдала, не выбирая слов. У него самого внутри все рвалось: он потерял брата и видел перед собой его семью, троих младенцев без отца.
На третий день состоялось прощание. Детей Олеся оставила с подругой и матерью. Сама едва держалась на ногах, бледная, будто тень. После поминок Остап сказал, что останется рядом и будет помогать. Она почти не поняла. Только на следующий день, когда голова немного прояснилась, он повторил.
— Ты правда не уезжаешь? А как же море?
— Я уже позвонил. Уволился. Море подождет. Сейчас важнее, чтобы вы выдержали. Мирон был мне единственным родным человеком. Значит, вы теперь тоже мои…
