Утром я взял выходной и пошёл в школу. Здание было обычное: три этажа, потёртый пол в коридорах, стены, которые давно просили ремонта, запах мела и столовой. Но школа считалась сильной. У неё были хорошие результаты на выпускных экзаменах, поэтому родители с возможностями старались устроить туда детей. Кто-то помогал ремонтом, кто-то покупал мебель, кто-то оплачивал оборудование. Из-за этого вокруг школы возникла особая атмосфера: вроде всё как у всех, но негласная лестница статусов чувствовалась в каждом углу.
Кабинет Валентины Романовны я нашёл быстро. Она сидела за столом, проверяя тетради. Женщина чуть за пятьдесят, волосы рыжеватого оттенка убраны в тугой пучок, на ушах тяжёлые серьги, костюм без единой складки. Я постучал в открытую дверь.
— Можно?
Она подняла глаза и смерила меня внимательным, холодным взглядом.
— Вы кто?
— Кирилл Савчук. Отец Милы.
Её лицо сразу стало жёстким.
— Проходите. Дверь закройте.
Я вошёл, но садиться не стал.
— Ваша дочь украла у меня деньги, — сказала она без вступления. — Я дала ей возможность всё вернуть без шума. Если до утра сумма не будет у меня, я подам заявление.
— Мила ничего не брала.
— Разумеется, она так говорит. Вы думали, она признается?
— У вас есть доказательства?
— Доказательств достаточно. После уроков в классе оставалась только она.
— Вы уверены, что никто больше не заходил?
— Все ушли.
— То есть ни записи, ни свидетелей, ни проверки не было?
Она резко отложила ручку.
— Мне не нужна ваша терминология. Всё предельно понятно. Деньги лежали в сумке. В классе осталась ваша дочь. Потом денег не стало. Какой ещё вывод можно сделать?
Я медленно вдохнул. Руки сами сжались, но я заставил себя говорить ровно.
— Вы унизили ребёнка при всём классе. Заставили её раздеться до рубашки и показывать носки. Вы назвали её воровкой без доказательств.
— Я защищала себя.
— Нет. Вы решили, что бедная семья удобнее всего подходит на роль виноватой.
Она усмехнулась, и в этой усмешке было больше презрения, чем в любых словах.
— Господин Савчук, я работаю здесь двадцать один год. У меня репутация. Родители мне доверяют. А ваша дочь появилась в классе только в этом году. Вы переехали неизвестно откуда, снимаете квартиру, сами, как я понимаю, работаете где-то с компьютерами. Иногда ребёнку тяжело среди детей, у которых совсем другой уровень жизни. Может, вам стоит подумать о школе попроще?
Вот тогда я окончательно понял: дело было не только в пропавших деньгах. Нас просто поставили на место. Тихо, привычно, с уверенностью человека, который давно решил, кто чего стоит.
— Значит, расследовать вы ничего не собираетесь?
— Я уже всё выяснила.
— Камеры в коридоре проверяли?
— Они давно не работают.
— А детей опрашивали?
— Зачем? В классе была она.
— Тогда идите в полицию. Пусть они разбираются.
Валентина Романовна поднялась из-за стола.
— Я так и сделаю. И ещё созову родителей класса. Пусть знают, что рядом с их детьми учится воровка. Думаете, вашей дочери после этого будет легко? С ней перестанут общаться. Её перестанут приглашать, ей перестанут доверять. Она сама не выдержит.
Это уже не было разговором учителя с родителем. Это был шантаж, произнесённый спокойным голосом.
— Хотя есть вариант, — добавила она после паузы. — Вы возвращаете сумму, Мила извиняется и переводится в другой класс. Я не развиваю историю дальше. Все сохраняют лицо.
Я посмотрел на неё и вдруг почувствовал ледяную ясность.
— Вы не получите от меня ни одной купюры. Моя дочь не виновата. И я это докажу.
— Чем? — она коротко рассмеялась. — У вас ничего нет. А у меня — стаж, уважение коллег и слово взрослого человека. Подумайте, кому поверят…
