Мила посмотрела на меня красными глазами и начала сбивчиво, останавливаясь, глотая слёзы.
В пятницу после уроков она осталась дежурной. Нужно было вытереть доску, полить цветы на подоконнике, собрать бумажки из корзины. Валентина Романовна сидела за учительским столом и проверяла тетради. Потом положила сумочку рядом с журналом и вышла в коридор: к ней подошла заместитель директора, и они поднялись поговорить. В классе, по словам Милы, кроме неё, никого не осталось.
Она делала то, что должна была. Сначала стёрла с доски примеры, потом налила воду в маленькую лейку, прошлась вдоль подоконника, собрала мусор и, закончив дежурство, ушла домой, так и не дождавшись учительницы. Уже позже Валентина Романовна заявила, что, вернувшись в кабинет, полезла в сумку за телефоном, открыла кошелёк и обнаружила пропажу. Крупная сумма — накопления, которые она, как потом выяснилось, откладывала сыну на подарок.
В понедельник после последнего урока Валентина Романовна велела всем остаться. Дети устали, шумели, собирали рюкзаки, но она хлопнула ладонью по столу так резко, что в классе стало тихо.
— Среди нас есть воровка, — сказала она. — Я знаю, кто это сделал. Даю последний шанс вернуть деньги добровольно. Иначе будет полиция.
Мила рассказывала, что сначала никто не понял, к кому обращены эти слова. Ребята переглядывались, кто-то неловко хмыкнул. А потом учительница повернулась прямо к ней.
— Мила Савчук, выйди к доске.
У дочери задрожали ноги. Она поднялась, вышла вперёд, прижала руки к юбке.
— Выверни карманы.
— Я ничего не брала, — попыталась сказать Мила.
— Карманы. Сейчас.
Она послушалась. В карманах юбки было пусто. Потом Валентина Романовна велела показать карманы кофты. Там тоже ничего не оказалось. Учительница потребовала рюкзак, вытряхнула из него всё на первую парту, листала тетради, открывала пенал, заглядывала в маленькие боковые отделения. Мила стояла рядом, красная от стыда, и слышала, как за спиной кто-то шепнул: «Вот это да».
Потом прозвучало:
— Сними кофту.
— Зачем? — голос у Милы сорвался.
— Потому что я так сказала.
Она сняла кофту и осталась в белой школьной рубашке. Валентина Романовна проверила ткань, вывернула карманы, будто в них могли спрятаться не только деньги, но и вся правда. Ничего не нашла.
— Носки покажи.
Мила замерла.
— Что?
— Носки.
Перед классом, под двадцатью восемью чужими взглядами, моя дочь приподняла край юбки и показала белые гольфы. Потом опустила руки и, наверное, впервые в жизни не знала, куда деть глаза.
— Я даже к вашему столу не подходила, — прошептала она. — Я только доску вытёрла и цветы полила.
Валентина Романовна подошла почти вплотную. Мила говорила, что лицо у неё было багровое, а дыхание тяжёлое, как у человека, который сам разогнал себя до бешенства и уже не может остановиться.
— Слушай внимательно, девочка. Твоя мама работает в магазине. Отец у тебя какой-то компьютерщик. Живёте вы на окраине, в съёмной квартире. А здесь учатся дети из семей, где принято отвечать за свои поступки. Дети предпринимателей, врачей, юристов, служащих местных учреждений. Ты думала, никто не поймёт, почему у тебя рука потянулась к чужим деньгам?
Класс молчал. Никто не сказал: «Она не такая». Никто не попросил остановиться. Дети просто смотрели, как Мила уменьшается на глазах.
— До завтра, — продолжила учительница, — приносишь всю сумму и извиняешься передо мной и перед классом. Или я иду в полицию. Тогда пятно останется на всю жизнь. Выбирай…
