Жизнь без прикрасНа обратном пути они поравнялись с моим домом и остановились. Николай перевёл взгляд с меня на Елену.
— Анатольевна, подойди.
Я подошла к саням.
— Теперь ты, — сказал он, подавая верёвку. — Принимала его на свет, тебе и везти.
Пальцы дрожали, когда я бралась за верёвку. Потянула — сани легко двинулись, так хорошо были сделаны, что будто сами шли по снегу. Я шагала медленно. Услышав за собой шаги, оглянулась: Елена догоняла меня.
Она пошла рядом, ничего не сказав. Потом протянула руку к верёвке и ухватилась за неё чуть ниже моей ладони. До самого Николаева крыльца мы довезли Петра вдвоём, молча.
В начале марта налетела последняя за ту зиму метель. К вечеру задуло, ночью разошлось так, что выло до утра. Свет опять погас. Я сидела возле печи при лампе; знала, что Пётр, Настя и Руслан у Николая, в тепле, что за них можно не тревожиться. Всё равно не спала. Привыкла.
Перед утром ветер унялся. Я, должно быть, ненадолго задремала и проснулась от скрежета у крыльца. Снегохода не слышала — скребла лопата. Рядом ей ответила другая. Работали двое.
Я встала, подошла к окну и протёрла в изморози кружок. Снегоход стоял у калитки, а Николай уже расчищал дорожку от неё к моему крыльцу. На нём были привычные полушубок и ушанка, в бороде белел иней. Таким я видела его после метелей все эти двадцать лет. Только теперь рядом работала Елена. Светлую куртку я узнала; поверх её капюшона дочь повязала мой старый серый платок. И лопата у неё была моя, деревянная, та, что я держала в сенях. Они молча стояли плечом к плечу. Николай откидывал снег влево, Елена — вправо; две лопаты расчищали проход между калиткой и крыльцом. Я смотрела из своего кружка в стекле, как на глазах появлялась дорожка.
Елена воткнула лопату в сугроб и подошла к окну. Увидела меня в протёртом кружке, дважды стукнула костяшками пальцев — так всегда стучал Николай. Губы зашевелились. Через стекло голоса я не слышала.
— Мама, живая?
Ответить не могла, только кивнула. Елена указала на дверь, и я пошла отодвигать засов.
На крыльце у неё краснели от мороза щёки, на ресницах белел иней. Она держала старую обувную коробку, перевязанную бечёвкой. Мне не понадобилось спрашивать, что в ней.
— Прочитала, мама. Все сорок три письма за эту неделю. Сперва брала по одному на вечер, потом по два. А потом уже остановиться не могла.
Я слушала молча.
— В двенадцатом ты написала про красные сапожки, — продолжила Елена. — Не купила мне тогда на ярмарке, хотя я плакала: денег не хватило. И жалела об этом больше всего. Я ведь их помню. Мне шесть лет было. Думала, ты в тот день злая.
— Я не злилась на тебя. До получки у меня оставалось только на хлеб.
— Теперь я знаю.
Мы так и стояли в дверях. Позади Елены Николай усердно возился со снегом возле сарая, делая вид, что ему больше ни до чего нет дела.
— Я пришла не прощать тебя, — сказала дочь. — Не знаю, могу ли. Может, до конца никогда и не смогу. Мне с этим жить, тебе тоже. — Она помолчала. — Но я около двадцати одного года прожила без тебя. А той ночью увидела, как Настя смотрит на меня — как на чужую. Не хочу, чтобы Пётр однажды узнал: прабабушка жила в пятнадцати минутах ходьбы, а мы с ней не разговаривали. Это опять получится ложь. Больше я так не хочу.
Я не находила слов.
— Пустишь меня? — спросила Елена. — Чаю с малиной попить. Ты мне такой делала, когда я болела.
Я отступила, давая ей пройти. В сенях она отряхнула серые деревенские валенки — успела где-то купить — и вошла в избу. Коробку поставила на стол, за которым в восемнадцать лет сказала мне, что беременна.
Пока я ставила чайник на плиту и доставала малину, пальцы не слушались. Банка едва не выпала.
— Дай помогу.
Поделитесь впечатлением от истории
0Комментарии появляются после короткой автоматической проверки. Пожалуйста, без ссылок, рекламы и личных данных.
Рядом с именем покажем страну — её определяем по IP-адресу; сам адрес не показываем, а для защиты от спама храним только его зашифрованный отпечаток.