Клавдия Анатольевна укрыла беременную беглянку от метели, но ночная гостья напомнила ей о давнем обмане

— Я поеду. Насте скажу, что вы здесь.

Мотор его снегохода удалился. Мы с дочерью сели за чай и долго не начинали разговора. Потом она вынула первое письмо. Конверт пожелтел, штемпель на нём расплылся. Развернув листок, Елена подала его мне.

— Почитай вслух, мама. Хочу, чтобы твоим голосом.

Я надела очки. Двадцать лет назад вывела эти крупные неровные буквы. Всего три строчки — короче этого письма у меня не было:

«Леночка, доченька, сегодня шёл первый снег. Я думала о тебе. Приезжай».

На последнем слове голос не выдержал. Елена кивнула и достала следующий конверт.

— Читай дальше.

До обеда я читала одно письмо за другим. Дочь держала кружку двумя ладонями, как Настя в ту ночь, слушала, то смеялась, то плакала. Иногда останавливала меня:

— А знаешь, что я в этот день делала?

Тогда я переставала читать и слушала её. Она рассказывала, как Настя сделала первые шаги, как потом впервые пошла в школу. О том, как они жили вдвоём в съёмной комнате с одним окном. В больнице Елена мыла полы по ночам, и Настя была там же: спала в сестринской, на стульях, сдвинутых вместе. Так, от письма к письму, дочь рассказывала мне, что происходило у них в те самые дни, когда я сидела здесь и писала ей. До меня доходили кусочки, обрывки её жизни — около двадцати одного года, о которых прежде я ничего от неё не слышала.

К последнему письму, где я призналась в вине перед ним и написала, что больше не могу молчать, за окном вовсю сиял мартовский день. На солнечный снег больно было смотреть. Елена забрала у меня листок, сложила и убрала к остальным. Закрыла коробку.

— Вот теперь квиты. Ты сказала, я услышала.

— Разве это можно назвать «квиты», Елена?

— Нет. Нельзя. Но начать с этого можно.

Она поднялась и подошла к окну. Смотрела на реку, на прочищенную дорожку, на далёкий дом возле леса, откуда поднимался дым.

— Мама, ты в ту ночь воск лила? — спросила, не оборачиваясь.

— Лила.

— Что же он тебе показал?

Я вспомнила стену с тенью: две женщины возле порога, одна выше другой; позади широкая мужская тень, а между ними маленький круглый узелок.

— Всех вас. Тебя, Настю, Николая, Петра. Только тогда я не разобрала.

Дочь повернулась ко мне с улыбкой. Впервые примерно за двадцать один год я увидела эту сдержанную улыбку краешками губ — такую, как в её шесть лет, когда прощала ей разбитую чашку.

— Воск не врёт. Врёт тот, кто его читает. Ты сама меня этому учила.

— Учила.

— Тогда больше не ври мне, мама.

— Не буду. Никогда больше.

Теперь мне идёт шестьдесят девятый год. Я по-прежнему живу в Вербовежках, на правом берегу реки. Рядом со мной дочь, внучка и правнук. Весной Елена сняла не квартиру в райцентре, как собиралась, а пустой дом в деревне, через два двора от меня. Говорит, временно. Посмотрим.

Петру скоро год. Он ездит в своих санях с конской головой, а Николай уже мастерит следующие — побольше, на вырост. Настя с Русланом расписались в мае. Со стороны невесты свидетелем был Николай. У Руслана только сёстры, свидетеля с его стороны не оказалось, и тогда им стала Елена.

Первые, игрушечные санки стоят у Насти в комнате, на полке возле иконы. Она говорит, что отдаст их сыну, когда тот подрастёт, и расскажет всю их историю. Без вранья.