Так Оксана и выросла — красивой, капризной, привыкшей получать всё, чего захочет. Парнями она вертела легко, не слишком задумываясь о чужих чувствах. Замуж вышла удачно, по меркам тех, кто считает удачей деньги и громкую свадьбу. Торжество устроили такое, что о нём ещё долго говорили знакомые. А через год Оксана родила близняшек.
И вот тут её жизнь, казалось, сломалась изнутри. Она не представляла, что делать с двумя младенцами. Одного ребенка она ещё могла принять в воображении, а двое казались ей наказанием. Сначала она пыталась оставить одну девочку в роддоме, но родители и муж уговорили забрать обеих. Потом Оксана то плакала, то злилась, то кричала, что «двух не просила». Её пугали одинаковые лица, два плача сразу, две колыбельки, две маленькие зависимости от неё.
Приемные родители, надеясь помочь, раскрыли ей правду. Рассказали, что она сама была из двойни, что где-то живет её сестра, и, возможно, у той когда-нибудь тоже появятся близнецы. Они думали: родственная история примирит Оксану с дочерьми. Вышло наоборот. Оксана замкнулась, будто её обманули дважды: сначала скрыв прошлое, потом вернув его в самый неподходящий момент. Она заставила мужа нанять няню и почти перестала подходить к детям.
Потом начались гулянки, поздние возвращения, ссоры. Оксана развелась, разорвала отношения с мужем и отдалилась от приемных родителей. Она хотела отрезать от себя всё, что напоминало прежнюю жизнь. Вскоре рядом с ней появился другой мужчина — ещё богаче, ещё жестче, ещё равнодушнее. Чужие дети ему были не нужны. Близняшек он называл насмешливо, будто они были забавной ошибкой природы, а не живыми маленькими людьми. Он прямо дал понять: хочешь быть со мной — избавься от лишнего груза.
Дальше Назару уже не требовалось много доказательств. Всё складывалось слишком ясно. Оксана вывезла девочек в лес, оставила неподалеку от лагеря и, вероятно, рассчитывала, что их найдут чужие люди. А если не найдут — она всё равно уехала.
Когда Назар рассказал Мирославе, та долго молчала. Ей было трудно принять, что её сестра, пусть почти незнакомая, могла оказаться такой жестокой. Но факты не оставляли места мягким объяснениям.
— Мы должны оставить девочек, — сказала она наконец.
— Я сам об этом думаю, — ответил Назар. — Только нельзя, чтобы они жили у нас без документов. Рано или поздно кто-нибудь спросит, кто мы им такие.
Нужно было оформлять опеку. Но здесь возникала новая беда: Мирослава всё ещё считалась тяжелобольной. Социальная служба вряд ли с радостью передала бы двух маленьких детей женщине, которая совсем недавно не вставала с постели, и мужчине, вынужденному работать в городе с утра до ночи. Если дело пойдет грубо, девочек могут забрать в детское учреждение, а этого Назар с Мирославой боялись больше всего.
Оставался промежуточный путь — доверенность от матери. Такой документ родители оформляют, когда отправляют детей с родственниками надолго: к бабушке, тете, в другой город. Его можно сделать у нотариуса на длительный срок, и тогда взрослый, на которого оформлена бумага, получает право представлять интересы детей, решать вопросы с больницей, учебой, документами. Для Назара и Мирославы это было бы спасением.
Но Оксана должна была сама согласиться. А значит, с ней нужно встретиться. Мирослава этой встречи боялась. Не из-за своей болезни и не из-за того, что сестра увидит её слабой. Её отталкивало другое: она уже знала от девочек, сколько равнодушия и грязных сцен им пришлось видеть рядом с родной матерью. К тому же она понимала: Оксана, скорее всего, потребует денег. А если один раз дать ей крупную сумму за спокойствие детей, она будет возвращаться снова и снова.
Мирослава всё чаще думала, что есть только один честный путь: встать на ноги, восстановиться настолько, чтобы никто не мог назвать её беспомощной, и бороться за девочек открыто.
Помог случай, хотя тогда это больше походило на новый удар судьбы. В один из дней Дарина и Марьяна собрались гулять. Они любили бегать вокруг дома, смотреть на кур, собирать палочки, играть у забора. Единственное место, куда им строго запрещали ходить, была старая мельница. Запрет только разжигал их любопытство. Мирослава, лежавшая у окна, вдруг увидела, как девочки свернули на тропинку, ведущую именно туда.
Она крикнула. Потом ещё раз. Ветер дул в другую сторону, и дети не услышали. Назар был на работе. В доме никого не было.
Паника поднялась мгновенно, как пожар. Старая мельница, которую Мирослава старалась не вспоминать, вдруг ожила в памяти. Темные доски, запах сырости, грубые руки, лысая голова незнакомца, его дыхание, от которого хотелось умереть раньше, чем он успеет причинить боль. Обрывки той ночи, долго спрятанные где-то глубоко, возвращались вспышками. Она вспомнила, как пыталась вырваться, как потом летела вниз из окна, как удар о землю погасил всё.
Теперь туда шли девочки. Её девочки — уже не по крови только, а по тому месту в сердце, которое они заняли. А вдруг тот человек всё ещё живет рядом? Вдруг бывает там? Вдруг история повторится?
Мирослава не рассуждала. Она собрала все силы, какие только были. Сначала спустила ноги с кровати. Они дрожали, будто чужие. Потом села. Сердце колотилось так, что темнело в глазах. Она уперлась ладонями, поднялась и сделала шаг. Второй. На третьем ноги подкосились, и она упала на пол.
Боль была тупая, разлитая, но не остановила её. Мирослава поползла к двери, цепляясь пальцами за половик, за порог, за доски. На крыльце увидела грабли, оставленные у стены. Схватилась за черенок, подтянулась, встала снова. Тело слушалось плохо, мышцы за годы без движения ослабли, но самое главное произошло: ноги чувствовали землю…
