Она пошла по тропинке, опираясь на грабли, как на посох. Каждый шаг давался с усилием, каждый метр казался длиннее дороги до станции. Но страх за девочек был сильнее боли и слабости. Она догнала их почти у мельницы. Здание заросло бурьяном и плющом, почернело, перекосилось, стало ещё более мрачным, чем в памяти. Девочки обернулись, увидели её и радостно закричали:
— Мама! Ты пришла!
Мирослава едва удержалась на ногах, но улыбнулась.
— Домой, мои хорошие. Сейчас же домой.
Вечером Назар вернулся и увидел жену стоящей. Она держалась за косяк, бледная, уставшая, но стояла на собственных ногах. Он застыл, потом подошел к ней так медленно, будто боялся спугнуть чудо. Затем подхватил на руки, прижал к себе, целовал волосы, лицо, ладони.
— Моя живая, — шептал он. — Моя сильная.
Потом вдруг вспомнил, расстегнул ворот рубашки и снял с цепочки её обручальное кольцо. Надел на палец, осторожно, почти торжественно.
— Теперь носи сама. Пусть все видят, что ты замужем. А то ещё уведет кто-нибудь такую красавицу.
Мирослава впервые за долгое время рассмеялась сквозь слезы.
Восстановление пошло быстро, хотя легким его назвать было нельзя. Никаких специальных залов и дорогих тренажеров у них не было. Деревенская жизнь сама стала для неё тяжелой, но честной реабилитацией. Принести воды, пройти до сарая, постоять у печи, выйти в огород, полить грядки, наклониться, выпрямиться, снова сделать шаг. Назар следил, чтобы она не переутомлялась, но видел: с каждым днем Мирослава крепнет. Девочки носились вокруг, радовались каждому её движению, будто это была игра.
Вопрос об опеке решался уже иначе. На заседание суда Мирослава пришла сама, без носилок, без чужих рук. Стояла ровно, пусть и держалась внутренним усилием. Оксана тоже пришла. Сестры увидели друг друга впервые взрослыми, и зал на несколько секунд будто замер. Одно лицо, одни глаза, одна линия губ — и две совершенно разные жизни за плечами.
Оксана была ухоженной, дорогой, нервной. Смотрела то на Мирославу, то на девочек, которые жались к Назару. В присутствии судьи она не решилась требовать денег. Назар в коридоре тихо сказал ей, что если она начнет спорить, он расскажет, где именно нашел её дочерей и при каких обстоятельствах. Оксана побледнела.
— Я думала, их найдут из лагеря, — прошептала она. — Там же рядом дети, взрослые…
— Ты оставила пятилетних девочек в лесу вечером, — ответил Назар. — Остальное расскажешь себе сама, если сможешь.
Оксана не стала сопротивляться. Опеку передали Мирославе и Назару. Когда они вышли из зала, Дарина и Марьяна держали их за руки, а Назар чувствовал себя так, будто после долгой зимы наконец вышел на солнце. У них были дочери. Не по рождению, но по решению сердца и судьбы.
У Оксаны дальше всё покатилось вниз. С богатым мужчиной, ради которого она отказалась от детей, ничего не вышло. Сказать точно, почему они расстались, никто не мог: то ли ему надоели её капризы, то ли она сама разрушила очередную связь. Приемные родители отдалились, бывший муж жил своей жизнью, дочери теперь называли матерью Мирославу. Оксана осталась одна. Позднее к одиночеству прибавилась выпивка. Сначала она будто просто снимала напряжение, потом стала искать в бутылке утешение, а в итоге всё чаще садилась за руль нетрезвой.
Однажды это закончилось бедой. Ночью у Мирославы зазвонил телефон. Голос в трубке был дрожащий, сбивчивый.
— Это я… Оксана.
— Трезвой позвонить не пробовала? — устало спросила Мирослава, сразу поняв по голосу, в каком состоянии сестра.
— Мира, я человека сбила.
Сон слетел мгновенно.
— Он жив?
