— Мамочка, вставай, — повторяли они. — Ты упала? Ты нас не забрала, потому что упала?
Мирославе так захотелось успокоить их, обнять по-настоящему, прижать к себе, что внутри поднялась боль, сильнее обычной. Она напряглась, пытаясь хотя бы чуть повернуться. Сначала ничего не получилось. Потом вдруг тело отозвалось слабым, невозможным движением.
Когда Назар вошел, он увидел жену, приподнявшуюся на локте. Не лежащую ровно, как всегда, а именно приподнявшуюся. Девочки сидели рядом, всё ещё плакали и называли её мамой.
— Назар… — Мирослава смотрела на него широко раскрытыми глазами. — Мне кажется… я ноги чувствую.
Он не сразу понял, что она сказала. Потом бросился к ней, будто боялся, что движение исчезнет, если он опоздает.
— Что происходит? — прошептала она. — Почему они зовут меня мамой? Они похожи на меня, Назар. Похожи, правда?
Он уже видел это. Достал с полки старый альбом, нашел фотографию маленькой Мирославы с приемными родителями и положил рядом. Сомнений почти не оставалось: Дарина и Марьяна были той же крови. Но детьми Мирославы они быть не могли. В те годы, когда девочки должны были родиться, она уже жила с Назаром, неподвижная, под его постоянным уходом. Такое невозможно было не заметить.
— Может, это дети моей сестры, — сказала Мирослава, и голос у неё дрогнул. — Той, которую я будто помню.
— Возможно, — медленно ответил Назар.
— Тогда её надо найти.
— Найду, — сказал он, всё ещё глядя на её руку, на локоть, на то, как она держит себя. — Но ты понимаешь, что сейчас случилось? Эти девочки заставили тебя пошевелиться. Мира, это же чудо.
Она вдруг заплакала. Не тихо, как раньше, когда слезы просто стекали по вискам, а по-настоящему, с живым содроганием.
— Назар, память возвращается. Тот человек… Он был лысый, да?
— Какой человек?
Она закрыла глаза, и слезы потекли быстрее.
— Тот… у мельницы.
На эту ночь больше ничего выяснить было невозможно. Слишком много всего обрушилось на них сразу: дети, сходство, движение Мирославы, страшный обрывок воспоминаний. Назар уложил девочек на печке. Дом у них был маленький. В детстве ему казалось, что он огромный: в нём жили родители, дед, он сам с сестрой, и места будто хватало всем. Теперь Назар удивлялся, как они когда-то умещались. Большая кухня служила общей комнатой, половину её занимала печь, за печкой ютился дед. Дети спали то на печи, то на сеновале, родители — в комнате, летом перебирались наверх, когда становилось душно. Жили тесно, но по-семейному.
В тот вечер печь ещё хранила тепло. Дарина и Марьяна, уставшие от страха и дороги, свернулись рядом, как два котёнка, и заснули почти сразу. Назар долго стоял над ними. В груди у него странно светлело и болело одновременно. Кому-то досталось такое счастье — две живые теплые ладошки, два одинаковых сонных лица. И кто-то этим счастьем не дорожил.
Утро ворвалось в дом детскими голосами.
— Мамочка, вставай! Там солнце! Пойдем гулять!
Назар проснулся резко, непривычно. В их доме никогда не звучали такие крики. Он сел, помог Мирославе устроиться повыше и позвал девочек к себе.
— Скажите, вы помните, как зовут вашу маму?
