— Нет, Назар. Ты не можешь этого требовать.
— Я не требую. Я прошу. Он мой сын. Документы оформлены. Совместимость подтверждена. Другого шанса у него не будет.
— А ты?
Коваленко закрыл глаза.
— Я уже однажды выбрал себя. Двадцать лет назад. Сейчас выбираю иначе.
Молчание длилось долго.
— Когда? — спросил товарищ.
— Как можно скорее. Пока он ещё выдержит.
Перед операцией Коваленко пришёл к Данилу. Было раннее утро, тот глухой час, когда в коридорах горят дежурные лампы и кажется, что весь мир задержал дыхание.
Данил не спал. Он лежал, глядя в потолок, и повернул голову, услышав шаги.
— Назар Остапович? Почему так рано?
Коваленко придвинул табурет вплотную к кровати. Не так, как садится врач на обходе, а так, как садятся к близкому человеку. Взял его руку обеими ладонями.
— Данил, выслушай меня. Не перебивай, пожалуйста.
— Что случилось? — парень попытался приподняться. — Нашли сердце?
— Нашли, — сказал Коваленко. — Подходящее. Совместимое. Сегодня тебя будут оперировать. Приехал очень хороший специалист, он поведёт операцию.
Данил несколько секунд молчал, будто боялся поверить. Потом лицо его дрогнуло, и пальцы сильнее сжали руку врача.
— Правда? Вы серьёзно? Я уже думал… — Он оборвал себя, сглотнул. — А чей донор? Кто-то умер?
Коваленко смотрел на него. На худое лицо, на тёмные тени под глазами, на упрямый подбородок, который напоминал ту женщину из прошлого. Часы на стене отсчитывали секунды слишком громко.
— Данил, — произнёс он наконец. — Я должен сказать тебе то, что должен был сказать раньше.
— Вы меня пугаете.
— Я твой отец.
В палате стало тихо. Даже аппарат рядом будто стал звучать глуше.
— Что? — шёпотом спросил Данил.
— Я твой отец, — повторил Коваленко. — Я знал твою мать. Знаю её прежнюю фамилию, знаю место, где ты родился, знаю дату. Двадцать лет назад она сказала мне, что ждёт ребёнка. А я испугался и ушёл. Был молодым, бедным, трусливым. Думал, что бедность и ответственность — самое страшное, что может со мной случиться. Ошибался. Самым страшным оказался я сам в тот день.
Данил смотрел на него широко раскрытыми глазами. Слёзы в них стояли, но не падали.
— Это поэтому вы приходили каждый вечер?
— Поэтому.
— Почему не сказали сразу?
