— Искал. Но поздно. И плохо.
Парень помолчал, потом сказал серьёзно, без злости:
— Глупо вы сделали, доктор. Простите, конечно. Я бы за отца многое отдал. Хоть какого. Даже если бы он раз в год приходил, уже было бы что ждать. А вы своего упустили и только потом спохватились.
Коваленко опустил голову. Возразить было нечем.
Он протянул руку и накрыл ладонь Данила своей. Рука у парня была горячая, тонкая, с синяком возле катетера. Данил удивился, но не отдёрнул её.
— Спи, — сказал Коваленко. Голос у него стал хриплым. — Уже поздно. Я посижу.
Он просидел до утра, не выпуская его руки. Иногда Данил засыпал, иногда просыпался и снова закрывал глаза, как человек, которому впервые за долгое время не страшно провалиться в сон. Под утро дежурная сестра приоткрыла дверь, увидела главного врача, уснувшего на стуле рядом с кроватью сироты, и тихо вышла, стараясь не скрипнуть ручкой.
Состояние Данила ухудшалось. Это было видно без слов: по цифрам на мониторе, по тому, как тяжело ему давались короткие фразы, по тому, как он всё чаще засыпал среди разговора и всё труднее возвращался из сна. Подходящего сердца не находилось.
Коваленко звонил в клиники, медицинские центры, знакомым специалистам. Просил, требовал, унижался, обещал всё, что мог обещать. Он впервые в жизни не думал о собственной гордости. Но ответ везде был один: ничего подходящего нет.
Время уходило. Не большими отрезками, не днями даже — каплями, как вода из того крана в коридоре.
Коллеги замечали, что главный врач изменился. Он почти не спал, срывался на короткие резкие фразы, забывал, зачем вошёл в кабинет, подолгу стоял у окна, глядя куда-то мимо больничного двора. Его несколько раз видели в архиве. Потом — в юридическом кабинете, где он просидел за закрытой дверью больше часа.
— Назар, — сказал ему заместитель, встретив поздно вечером у лифта, — ты себя загоняешь. Возьми хотя бы несколько дней.
— Потом, — ответил Коваленко. — Всё потом.
Той ночью он долго сидел в своём кабинете. Перед ним лежали результаты обследований, которые он прошёл без лишнего шума в другой клинике, попросив старого знакомого не задавать вопросов. Группа, совместимость, показатели — строки, которые он всю жизнь читал в чужих документах спокойно и профессионально, теперь казались написанными о ком-то, кого он одновременно знал и не узнавал.
Он перечитывал их снова и снова. Потом достал подготовленные бланки и начал писать. Рука двигалась ровно. Он подписывал распоряжения, заявления, согласия, оформленные через юридическую службу так тщательно, как только мог оформить человек, привыкший не оставлять слабых мест в документах.
Под утро бумаги легли в папку без надписи.
Коваленко взял телефон и набрал номер старого товарища, трансплантолога из крупного медицинского центра. Говорил тихо, прикрыв дверь кабинета.
Сначала тот не понял. Потом отказался слушать. Потом замолчал так надолго, что в трубке стало слышно только далёкое дыхание.
— Ты понимаешь, что просишь? — наконец сказал он.
— Понимаю…
