Он наклонился, поднял ручку и выпрямился слишком быстро, будто боялся, что если задержится ещё на секунду, не сможет взять себя в руки.
— Всё нормально. Продолжайте наблюдение.
Карту он дописал ровным почерком. Только в одном месте буква сорвалась, и линия вышла неровной.
Данил очнулся через сутки. Худой, светловолосый, с упрямым подбородком и глазами, в которых Коваленко, теперь уже зная правду, узнавал не себя — её. Парень смотрел на мир спокойно, с той осторожной взрослостью, которая рано появляется у детей, привыкших ничего не ждать.
На третий день, когда Коваленко сел у его койки, Данил сам заговорил:
— Доктор, вы мне только не рассказывайте сказки, ладно? Я вижу, как вы переглядываетесь. Сердце совсем плохое?
— Плохое, — ответил Коваленко. Он не умел лгать там, где ложь только продлевает страх. — Нужна пересадка. Мы ищем донора.
— И сколько это ждать?
Коваленко промолчал.
Данил чуть усмехнулся и отвернулся к окну. Там шевелилась лёгкая занавеска, задетая сквозняком.
— Ясно. Ну, ждать я умею. Меня в детстве несколько раз хотели забрать в семью, а потом передумывали. Семь раз было, я считал. Так что я специалист по ожиданию, которое ничем не заканчивается.
Он сказал это без жалобы, почти буднично. И именно поэтому Коваленко пришлось отвернуться: будто кто-то нажал пальцем на место, которое он всю жизнь прятал даже от себя.
С тех пор он приходил к Данилу каждый вечер. После обходов, после совещаний, после чужих операций. Садился на табурет у кровати, не торопился уходить. Сначала говорил о простом: о машинах, которые Данил любил и в одной из которых едва не погиб, о спорте, о больничной еде, над которой парень пытался шутить, хотя сил на шутки становилось всё меньше.
Потом разговоры стали тише и глубже.
— У вас семья есть? — спросил однажды Данил.
Коваленко смотрел на свои руки.
— Нет.
— Странно. Главный врач, известный человек… и один?
— Был женат. Недолго. Давно.
— Дети?
Пауза растянулась так, что в коридоре стало слышно, как капает неисправный кран.
— Сын, — сказал Коваленко. — Был сын. Я думал, что потерял его, даже не увидев. А теперь оказалось, что он жил. Все эти годы.
Данил повернул к нему голову.
— Значит, вы его не искали?
