Яремчук сначала отрицал всё. Потом, когда понял, что Черненко не спасёт его, а первым же отдаст, начал говорить. Называл даты, суммы, фамилии, связи. Рассказывал, как людей, мешавших застройщику, приводили в операционную с обычными диагнозами, а потом их смерть становилась строкой в истории болезни.
Черненко задержали прямо в его дорогой палате. Он кричал, требовал адвокатов, грозил уничтожить больницу, обещал, что Коваленко пожалеет о каждом слове. Но страх, которым он привык управлять другими, почему-то перестал работать. Те, кто вчера называл себя его партнёрами, уже к вечеру давали показания и спасали собственные имена.
За несколько месяцев всё, что казалось несокрушимой империей, рассыпалось. Деньги исчезли, фирмы перешли в чужие руки, связи оборвались. О Черненко потом говорили мало: больное сердце, пустая комната на окраине, редкие появления у больницы, где он стоял через дорогу и долго смотрел на окна. Потом перестал приходить и он.
Коваленко не радовался. Когда ему сообщили, чем закончилась история, он только кивнул и попросил больше не приносить ему таких подробностей.
Вечером он зашёл в палату, где умерла безымянная старуха. Кровать уже перестелили, матрас накрыли свежей простынёй, в углу тихо гудел обогреватель. Никаких следов её присутствия не осталось, кроме того странного холода, который Коваленко почувствовал, переступив порог.
Родных найти не удалось. Похороны взяла на себя больница. Коваленко оплатил небольшой камень и попросил выбить на нём одно короткое слово: «Спасибо».
Он не объяснял, кому именно и за что это слово адресовано. Да, наверное, и сам до конца не знал.
Через три месяца, в ночь со среды на четверг, в реанимацию привезли Данила. Скорая доставила его после аварии на трассе, недалеко от дальнего поворота, где машины часто летели слишком быстро и слишком поздно замечали опасность. Фельдшер, бледный от усталости, сказал только:
— Автомобиль смяло. Парню невероятно повезло, что он доехал живым.
Ему было двадцать. Документы показали: сирота. Близких родственников нет. Контакт для связи — учреждение, где он вырос. Теперь уже бывший воспитанник.
Коваленко как раз дежурил. Он принял парня в реанимации и, едва увидев снимки и показатели, понял: надежды почти нет. Повреждение сердца было тяжёлым, из тех, которые не дают времени на долгие обсуждения. Нужна пересадка, причём срочно. А очередь на донорский орган могла тянуться месяцами, которых у Данила просто не было.
Коваленко сделал всё, что обязан был сделать хирург. Стабилизировал состояние, подключил аппаратуру, оформил срочный лист ожидания, поднял на ноги всех, до кого мог дозвониться. Потом сел заполнять историю болезни.
Фамилия пациента. Дата рождения. Место рождения. Девичья фамилия матери.
Он дописал строку и остановился.
Ручка выскользнула из пальцев, упала на кафель и откатилась под стол. Коваленко не нагнулся за ней. Он сидел неподвижно, глядя в карту, словно буквы вдруг стали не буквами, а приговором, который ждал его двадцать лет.
Та фамилия. То место. Та дата.
Двадцать лет назад была женщина, от которой он ушёл. Молодой интерн, испуганный, бедный, уверенный, что впереди у него жизнь, а рядом с ним — ошибка, которую надо срочно вычеркнуть. Она сказала, что ждёт ребёнка. Он не нашёл в себе ни мужества, ни любви, ни простой порядочности. Ушёл, объясняя себе, что потом всё уладится.
Потом она исчезла.
Он искал её через годы, когда в душе уже поселился стыд, а не юношеский страх. Искал не так, как ищут человека, без которого нельзя жить, а так, как ищут собственное оправдание. Не нашёл. Убедил себя, что ребёнка, возможно, и не было. Что она сказала это в отчаянии, чтобы удержать его. Что прошлое само растворилось.
Оно не растворилось. Оно лежало сейчас в реанимации с разбитым сердцем.
В дверь заглянула сестра.
— Назар Остапович, вам плохо?
