— Боялся. Боялся, что ты отвернёшься. И имел бы на это право.
Данил отвернулся к окну. Плечи его едва заметно вздрогнули.
Коваленко не отпустил его руку.
— Прости, что опоздал на всю твою жизнь. Я не был рядом, когда ты рос. Не пришёл ни разу. Не забрал тебя, когда чужие люди семь раз обещали и отступали. Этого не исправить. Но кое-что я ещё могу сделать.
Он наклонился ближе.
— Ты будешь жить. Слышишь? Долго. За себя. И за меня тоже.
— Папа… — слово вышло у Данила почти беззвучным, будто непривычным и слишком большим для одного дыхания. — Когда я очнусь, ты придёшь?
Коваленко долго смотрел на сына. Потом поднялся и поцеловал его в лоб.
— Я буду с тобой, — сказал он. — Всё время.
У двери он обернулся. Данил смотрел ему вслед, и на лице его смешались страх, обида, надежда и то осторожное доверие, которое только начало рождаться.
— Отдыхай, сынок, — сказал Коваленко. — Скоро за тобой придут. Всё будет хорошо.
В коридоре его ждал товарищ-трансплантолог. Лицо у него было серым, постаревшим за ночь.
Коваленко протянул ему папку.
— Всё здесь.
— Назар, ещё можно остановиться.
Он снял халат и аккуратно повесил его на спинку стула. Потом снял с пальца кольцо — то самое, которое носил долгие годы не как память о любви, а как напоминание о вине, которую невозможно было стереть. Кольцо легло в карман халата.
— Позаботься о нём, — сказал Коваленко. — Он хороший. Упрямый. Машины любит, только проследи, чтобы первое время не геройствовал. Он будет рваться. И не говори сразу. Пусть окрепнет.
— Назар…
— Не надо.
Он сам лёг на каталку. Подвернул рукав, медленно, до локтя. Раз, другой. Так же, как когда-то в смотровой, над старухой, которую никто не хотел коснуться.
— Странно, — тихо сказал он, глядя в белый потолок. — Та женщина перед смертью велела мне заглянуть к тому, кто усыпляет. Я думал, она про Яремчука. А теперь кажется, может, и про этот день тоже.
— О чём ты?
