— Ни о чём. Поехали. Пока он держится.
Каталка покатилась по коридору. Колёса мягко шуршали по кафелю, и этот звук становился всё тише, пока не растворился за дверью операционного блока.
Операция длилась семь часов. Для Данила эти часы исчезли в темноте, а для тех, кто находился за дверями, растянулись почти до невозможности. Он очнулся только к вечеру следующего дня — в реанимации, под капельницами, с тугой повязкой на груди и тяжёлой слабостью во всём теле.
Сначала он не понял, что изменилось. Потом почувствовал: в груди билось сердце. Ровно, сильно, уверенно. Не как чужая вещь, пришитая к нему случайно, а как что-то, что будто давно знало путь крови, ритм дыхания, каждую глубину его тела.
Первым он спросил отца.
Дежурный врач отвёл глаза. Сказал, что операция прошла хорошо, что Назар Остапович сейчас не может прийти, что главное — отдыхать. Но Данил уже умел слышать ложь не по словам, а по паузам. По тому, как врач слишком долго поправлял капельницу, как не смотрел прямо, как говорил осторожно, будто каждое слово могло поранить.
Правду ему сказали через несколько дней, когда он немного окреп. Говорили медленно, бережно. Показали документы: подписи, распоряжения, ровные строки. Одна линия в подписи чуть дрогнула — совсем немного, но Данил почему-то сразу увидел именно её.
Он долго молчал. Лежал, положив ладонь на грудь, под которой новое сердце билось ровно и сильно.
— Он знал? — наконец спросил он. — Когда утром говорил со мной… он уже знал, что не вернётся?
Ему ответили не сразу.
— Знал.
Данил закрыл глаза. По щеке скатилась одна слеза, и он не стал её вытирать.
Рука осталась на груди. Под повязкой, под рёбрами, глубоко внутри билось сердце человека, который не успел стать ему отцом за двадцать лет и всё же успел стать им в последний час. Данил слушал этот стук долго, почти не дыша, и что-то шептал одними губами.
Может быть, благодарил. Может быть, прощал. Может быть, обещал жить так, как ему велели: за себя и за того, кто наконец выбрал не уйти.
За окном колыхалась занавеска. Свет вечерних ламп ложился на белую стену ровными полосами. В коридоре по-прежнему капала вода из старого крана — мерно, спокойно, по капле.
А в груди Данила билось сердце его отца.
