До приезда комиссии оставалась неделя, и колония превратилась в муравейник, в который плеснули кипятка. Красили фасады бараков, бордюры, столбы, собачьи будки и даже старые скамейки, на которые годами никто не смотрел. Заключенным выдали чистую робу, еще пахнущую складом и краской. В столовой, где обычно висел кислый дух переваренной капусты, вдруг запахло свежим хлебом.
Макар лично инструктировал всех: начальников отрядов, поваров, дежурных, охранников у ворот. Он выстраивал спектакль, в котором каждая улыбка, каждая тарелка, каждая вымытая ступенька должна была работать на его спасение. Но он понимал: это только декорации. Иван Петрович Воронцов видел такие декорации десятки раз и умел различать свежую краску над старой гнилью.
Накануне приезда Макар вошел в спальню. Алина сидела у окна, как и прежде. После той ночи она почти не разговаривала. Ходила, ела, выполняла работу, но все это делала словно оболочка, из которой вынули теплую, живую часть. Она больше не плакала. Это было хуже слез.
Макар положил на кровать сверток.
— Завтра наденешь.
Она не повернулась. Он развернул ткань сам. Внутри лежало простое темно-синее платье — дорогое, строгое, лишенное всякого украшения. Платье для человека, который должен присутствовать и не иметь собственного голоса.
— Завтра будет Воронцов, — сказал Макар, тщательно подбирая интонацию. — Днем инспекция. Вечером ужин у нас в гостиной. Ты сядешь рядом со мной. Как жена начальника. Как хозяйка.
— У нас нет дома, — тихо ответила Алина, глядя в черноту за окном.
Макар дернулся, будто ее слова ударили по раздраженному месту.
— Не начинай. Это важнее всего, что было до сих пор. Этот человек решает судьбы одним росчерком. Может сделать вид, что трещин не заметил, а может снести все здание вместе с фундаментом. Нужно, чтобы он уехал довольным.
— Мне снова придется лечить? — спросила она.
В вопросе не было ни дрожи, ни обвинения. Только сухой интерес, словно она уточняла дозировку лекарства.
Макар отвел глаза.
— Сначала просто улыбайся. Поддержи разговор. Будь гостеприимной. Дальше посмотрим.
Он вышел, оставив платье на кровати. Оно лежало темным пятном, похожим на саван.
Следующий день подтвердил все страхи. Воронцов оказался плотным лысоватым мужчиной с тяжелыми веками и привычкой говорить тихо, будто каждое его слово уже было приказом. Он шел по колонии медленно, почти лениво, но замечал все.
— Краска свежая, Степаныч, — сказал он, проводя пальцем по стене барака. — А трещина под ней старая. Гниль не лечится побелкой. Она потом все равно вылезает.
В столовой он подозвал к себе худого заключенного, которого заранее учили отвечать бодро и правильно.
— Ну что, кормят вас как людей?
Тот затараторил:
— Так точно, генерал. Питание хорошее, мясо часто, хлеб свежий.
Воронцов усмехнулся и посмотрел на его впалые щеки.
— Мясо, говоришь? А чего ж ты прозрачный, как стекло? Сквозняком не уносит?
Макар молчал. К вечеру он чувствовал себя так, будто по нему прошел каток. Воронцов вскрыл постановку легко, без злости, с профессиональной брезгливостью человека, который слишком давно видит ложь.
Ужин устроили в небольшой офицерской гостиной. На столе стояли блюда и бутылки, которые в этом забытом месте выглядели почти чужеродно. Присутствовали Макар, Воронцов и двое заместителей, бледных от напряжения. Алина сидела рядом с мужем. В темно-синем платье, с гладко убранными волосами, она казалась строгой учительницей, случайно оказавшейся на пиршестве людей, привыкших к грязным сделкам.
Воронцов пил коньяк, рассказывал истории о проверках, о начальниках, которые считали себя хитрыми, а потом писали рапорты дрожащими руками. Он не спешил. Он наслаждался чужим страхом, как опытный хищник наслаждается минутой перед прыжком.
— Порядок у тебя есть, Степаныч, — сказал он наконец. — Витринный, но есть. А вот дух тяжелый. Люди здесь боятся. Когда страх долго держат под крышкой, крышку срывает. Тебе надо как-то выпускать пар.
Макар понял: это знак. Он натянуто улыбнулся.
— Для того и собрались, Иван Петрович. Дорога, проверки, нервы — все это бьет по здоровью. У нас санчасть неплохая. И специалист лучший.
Воронцов прищурился.
— Ты меня лечить собрался?
— Не я. Алина. У нее рука легкая. Расслабляющий укол, немного покоя — и усталость как рукой снимет. Полный уход. Такой, после которого человек снова чувствует себя живым.
За столом стало тихо. Заместители вжались в стулья. Алина не шелохнулась. Воронцов медленно поставил бокал, посмотрел на Макара, потом на нее. В его взгляде не было грубой жадности Сумрака. Был холодный интерес человека, которому предлагают редкую вещь и который оценивает, стоит ли брать.
— Что ж, — сказал он наконец. — Забота о руководящих кадрах похвальна. Веди. Посмотрим, какой у тебя специалист…
