Санчасть встретила его белым светом и запахом спирта. В кабинете было слишком чисто, слишком тихо, слишком не похоже на остальную колонию. За столом сидела Алина. Волосы собраны в тугой узел, халат застегнут до последней пуговицы, руки лежат ровно. Красивая, неподвижная, почти неживая.
Она заранее запретила себе думать. Стала набором движений, голосом, который произносит нужные фразы, лицом, которое не меняется. Иначе нельзя было выдержать.
— Проходите. Садитесь.
Охранники вышли. Щелчок замка прозвучал в маленькой комнате громче выстрела. Алина почувствовала, как этот звук отрезал ее от коридора, от воздуха, от всего, что еще могло считаться миром.
Сумрак садиться не стал. Он стоял посреди кабинета и медленно расстегивал верхнюю пуговицу робы. Старый хищник, оказавшийся в незнакомой клетке, первым делом пытался понять, где у нее стены. Его взгляд ходил по столу, по шкафчику, по ее лицу, по рукам.
— Значит, ты и есть лекарство от всех болезней? — спросил он негромко.
Алина не ответила. Она смотрела мимо него, в точку на стене, будто там был единственный безопасный предмет во вселенной.
— Ну что, сестрица, — Сумрак усмехнулся, — показывай свои витамины. Раз уж хозяин так хлопочет о моем здоровье.
Ее руки сами взяли ампулу, шприц, ватный тампон. Пальцы дрогнули только один раз. Стеклянный кончик ампулы щелкнул, и в тишине этот звук показался ей треском тонкого льда.
— Закатайте рукав.
Сумрак рассмеялся низко, без веселья. В следующую секунду он схватил ее за запястье так резко, что шприц выскользнул и разбился о плитку. Боль полоснула до плеча. Перед глазами вспыхнули белые круги.
— Думаешь, он меня сюда за уколом послал? — прошипел Сумрак ей в лицо. — Нет, девочка. Он долг принес. А я пришел взять плату.
— Отпустите, — сказала Алина, но голос прозвучал не ее голосом.
— Тише. Твой муж знает. Он сам открыл эту дверь. Он платит за свое кресло, за погоны, за спокойную ночь. А долги, красавица, возвращают полностью.
Потом время провалилось. Остались обрывки: холод стены, запах махорки, тяжелое дыхание, собственная попытка отстраниться от тела, как от чужой вещи. Когда все закончилось, Сумрак отбросил ее в сторону с равнодушием человека, поставившего подпись под договором.
Алина сидела на полу у стены, обхватив себя руками. Сумрак неторопливо поправил робу, налил воды из графина и выпил. Его лицо было спокойным, почти довольным.
— Передай Степанычу, — сказал он у двери, даже не оборачиваясь. — Процедура помогла. Сразу легче стало. Пусть не нервничает. Порядок будет.
Он ушел.
Алина еще долго не могла подняться. Потом встала, словно кто-то дернул ее за невидимую нить, подошла к раковине и открыла воду. Она мыла руки, лицо, шею. Терла кожу до боли, до красноты, до тупого жжения, но запах той ночи все равно оставался где-то глубже кожи.
Наутро зона проснулась другой. Гул стих. Люди вышли на работу без затяжек, без нарочитого неповиновения. Сумрак стоял на разводе спокойно, будто ничего не произошло, но в его позе появилась расслабленная уверенность победителя. Он не просто получил уступку. Он заставил начальника заплатить тем, что тот называл самым дорогим.
У столовой Макар столкнулся с ним лицом к лицу. Сумрак отделился от своих, подошел и сказал достаточно громко, чтобы рядом услышали и охранники, и заключенные:
— Благодарю за заботу, Степаныч. Средство у тебя сильное. Жена — настоящий специалист. Знает, куда нажать, чтобы до сердца дошло. Передай ей уважение.
Смысл поняли все. Макар почувствовал, как кровь ударила в лицо. Кулаки сжались так, что костяшки побелели, но выражение он удержал неподвижным.
— Рад, что помогло, Палыч, — ответил он. — Обращайся.
Он получил тишину. Получил порядок. Но цена повисла над плацем, над бараками, над столовой — липкая, грязная, известная каждому. Теперь вся колония знала, чем начальник умеет платить…
