Через три дня в санчасти появился новый кабинет. Стены быстро перекрасили в болезненно-светлый цвет, поставили свежий стол, два мягких кресла, занавесили окно плотной шторой. В шкафчике рядом с бинтами, спиртом и пузырьками с йодом нашлось место для бутылки дорогого коньяка и нескольких хрустальных бокалов, принесенных из начальственной квартиры.
Алина надела белый халат, выглаженный так ровно, будто на нем не могло быть ни складки, ни человеческого тепла. Ткань хрустнула на плечах, и этот тихий звук почему-то показался ей окончательным. Перед маленьким зеркалом она задержалась всего на секунду. Оттуда на нее смотрела незнакомка с красивым лицом, сухими губами и глазами, которые будто успели пережить собственную смерть. Женщина в белом была готова к первому дежурству, хотя сама Алина в эту готовность не верила.
Систему собрали. Оставалось привести в движение.
Первым должен был прийти Сумрак.
Макар не стал вызывать его в кабинет. Это было бы грубо, слишком похоже на приказ, а он хотел, чтобы новый ход выглядел предложением, от которого невозможно отказаться. Утром, обходя промзону, он подошел к лесопилке. В сыром воздухе висели запах прелой древесины, масла и мокрой робы. Сумрак стоял в стороне, окруженный шестью молчаливыми людьми. От него исходила такая спокойная власть, что даже охрана проходила мимо, не задевая взглядом.
Макар подошел один. Он любил такие выходы: показывать, что на своей земле не нуждается в свите.
— Доброго дня, Палыч, — сказал он ровно, будто встретил старого знакомого у ворот.
Сумрак медленно повернулся. Его выцветшие глаза остановились на Макаре, как ледяные гвозди.
— И тебе не болеть, начальник. Чего пожаловал? Лесом любуешься?
— Хозяйством, — Макар обвел взглядом пилораму. — И здоровьем ценных людей. Дело твое вчера листал. Старые бумаги, конечно, но цифры там упрямые. Сердце шалит, давление ночью подскакивает. А нервы при твоей должности не железные.
За спиной Сумрака люди напряглись. В словах начальника можно было услышать угрозу, если захотеть. Сам Сумрак только дернул уголком рта.
— Рано хоронишь. Врачи обещали, что еще потопчу вашу землю.
— Так я как раз за это, — мягко ответил Макар. — Хочу, чтобы топтал долго и без лишней злости. Жена у меня медик. Рука легкая, голова умная. Я попросил ее подобрать для тебя курс. На ночь один укол, витамины, успокоительное — и давление ровнее, и сон крепче. Утром выйдешь свежий, будто и не зима вокруг.
Шум пилы стал вдруг слишком громким. Предложение звучало абсурдно, почти оскорбительно. Начальник колонии звал старого вора к собственной жене на ночной прием. Это было и приглашение, и вызов, и неизвестно еще что.
— Заботливый ты стал, Степаныч, — протянул Сумрак. — Даже неудобно. Сколько такая ласка стоит?
— Стоит порядка, — без улыбки сказал Макар. — Через несколько дней комиссия. Я не хочу показывать людям сверху больную, дерганую зону. Хочу, чтобы все работало тихо. Чтобы мои лучшие кадры не маялись бессонницей и не творили глупостей.
Он сделал маленькую паузу, достаточно длинную, чтобы смысл лег правильно.
— За спокойствие я готов делиться самым дорогим.
Сумрак смотрел на него так долго, что один из охранников невольно опустил глаза.
— После отбоя, — добавил Макар. — Санчасть. Алина примет без суеты. По-домашнему.
Он развернулся и ушел, оставив Сумрака среди запаха древесной пыли и недосказанности. Это не был приказ. Приказ можно было нарушить. Это была сделка, устроенная так, что любой ответ превращался в риск. Откажешься — начнешь войну, к которой зона еще не готова. Согласишься — войдешь в игру, правил которой пока не знаешь.
Ночью колония почти не спала. В бараках слышали каждый шаг, каждый звон ключей. Когда двое охранников подошли к нарам и негромко назвали Сумрака, даже самые беспокойные притихли. Его не били, не скручивали, не гнали прикладами. Его сопровождали. Не под конвоем, а как важного гостя, и от этого зрелища по зоне прошел холодок…
