Следующие дни стали тяжёлыми. Более двадцати лет Нина жила рядом с этими соседями, а теперь они отворачивались у кассы, переходили улицу, лишь бы не встретиться, и делали вид, что не замечают её. В знакомом районе ей больше не находилось места. Молчаливый бойкот давил не меньше, чем пятничные крики.
Она переживала это отчуждение, но отдавать кота не собиралась. В доме тоже чувствовалось напряжение. Уголёк перестал нежиться на подушке у окна. Теперь он лежал на коврике перед входной дверью, вытянув передние лапы и положив на них голову.
Прежде одиночество означало для Нины отсутствие близких в доме. Теперь за стенами были люди, которые знали её больше двадцати лет и всё же отворачивались, не желая слушать. От этого знакомая улица казалась чужой. Но за дверью её ждал Уголёк, и именно с ним оставалась та связь, которую соседи требовали разорвать. Она не могла ответить на их молчание поступком, снова обрекшим бы его на страх.
Уши двигались при каждом звуке с улицы. Стоило кому-нибудь пройти возле калитки, тело напрягалось, из груди поднималось глухое рычание. Но под кровать он уже не бежал. Укрытие, которое когда-то спасало его от всего мира, осталось позади: теперь он охранял границу дома, где впервые нашёл покой.
Нина часто садилась рядом на прохладный пол, проводила ладонью по чёрной шерсти и тихо разговаривала с ним. Она видела, как переменился Уголёк. Страх ещё оставался, однако больше не заставлял его только прятаться. За этой дверью было то, что он не хотел потерять, — его дом и его человек.
Инну отказ соседки не остановил. Уговорить её с помощью толпы не удалось, и теперь медсестра решила действовать сама.
В среду утром небо затянуло, холодный ветер раскачивал голые ветви. Нина закончила мыть посуду, когда в дверь снова резко постучали. Уголёк сразу поднялся, шерсть на загривке встала. Женщина вытерла руки полотенцем и подошла к маленькому боковому окну в прихожей.
На крыльце была одна Инна. На этот раз за её спиной не стояло соседей, но лицо выражало прежнюю непреклонность. Нина отперла замок, оставив цепочку на месте, и лишь немного приоткрыла дверь.
— Что вам нужно?
— Даю вам последнюю возможность решить всё без неприятностей, — объявила Инна. Она пыталась заглянуть внутрь через узкий проём. — Завтра с утра здесь будет служба отлова вместе с полицейским. Справки о моих травмах у меня на руках, показания свидетелей с работы оформлены. Кота заберут силой, а вы получите огромный штраф. За содержание опасного животного.
Нина слушала устало, но смотрела прямо на неё.
— Вы говорите неправду. Он не нападал без причины. Я видела, какие у него шрамы. И понимаю, откуда они берутся, когда рядом такие люди, как вы.
На лице Инны мелькнул испуг, который тут же сменила ярость. Медсестра поняла: соседка догадывается о том, что происходило в доме престарелых. Прежняя уверенность уступила место злости, и Инна перестала сдерживать себя.
— Открывай! — закричала Инна.
Рука просунулась в щель, схватилась за ручку. Женщина рванула её так, что цепочка заскрежетала, а затем навалилась на дверь плечом. Резкий удар застал Нину врасплох. Она пошатнулась, оступилась и тяжело упала на пол, ударившись плечом.
Крепление вырвало из косяка. Дверь распахнулась, впустив ледяной воздух. Инна переступила порог и остановилась над упавшей хозяйкой. Она тяжело дышала и была готова продолжать скандал, добраться до кота и унести его силой.
Уголёк появился беззвучно. Только что в коридоре лежала тень — и вот он уже стоял между женщинами, закрывая Нину. Спина выгнулась, чёрная шерсть поднялась, хвост распушился жёсткой щёткой. Кот казался ещё крупнее, чем обычно, а его взгляд был направлен прямо на лицо Инны.
Затем он зарычал. Глубокий, низкий звук заполнил прихожую. Инна замерла. Она помнила эти глаза и этот оскал: так кот смотрел на неё в палате, когда она загнала его в угол железной палкой.
Уверенность, с которой она только что ломала дверь, исчезла. Инна закрыла лицо руками и зажмурилась, ожидая прыжка. Сейчас когти опять вонзятся в кожу. Она не сомневалась в этом настолько, что уже приготовилась к боли…
