Жизнь без прикрасВсе знали. Вот на чём он остановился. В прежней жизни её доброту знали, как расписание автобусов: благодарить необязательно, всё равно придёт. Валентина поставила поднос и долго посмотрела на бывшего мужа. Он сам оборвал просьбу — ей не пришлось его останавливать.
— Твою маму я любила. Ухаживала за ней потому, что любила её, а не ради тебя. Не трогай её память, к этому разговору она отношения не имеет. А о моей доброте я многое узнала, пока выплачивала твои кредиты. Когда у доброты нет цены, она становится кормом. Меня двадцать лет ели и хвалили повара. Этого блюда больше в меню нет.
От двери донёсся короткий звук — то ли смешок, то ли всхлип. Елена уже стояла там в пальто, с автомобильными ключами в руке. Ехать ей, по совести, было некуда; оставаться тоже стало незачем.
— Я уеду, — сказала она, не обращаясь ни к кому в отдельности. — Валентина Степановна, простите. Не за него — за меня утром. За звонок. Я целый месяц представляла, как нажму, как вы откроете, какое у вас будет лицо… — Она не закончила. — Глупо получилось. Всё у меня глупо получилось.
— Дверь поплотнее закройте, — ответила Валентина. — Замок тугой.
Через минуту после ухода Елены за окном взвыл стартер. Белый внедорожник развернулся прямо через газон и навсегда уехал с Рябиновой. Теперь всем в комнате было понятно, чьи деньги пошли на эту машину: её матери, заложившей квартиру.
В кресле остался Николай. Между ним и двумя людьми, сидевшими здесь, были долги, которых ему не отдать за оставшуюся жизнь. У двери стоял чемодан со всем его имуществом.
Стало слышно, как пощёлкивает за стеной остывающая духовка. Положив ладони на колени, Николай смотрел на чемодан. Сегодня ему предстояло куда-то идти, и чемодан отправился бы с ним. Синяя изолента на ручке тоже. Вся жизнь теперь умещалась в ручную кладь.
Михаил посмотрел на жену. Она едва качнула головой — скорее просила подождать, чем говорила «нет». Он понял, ушёл на кухню и принялся нарочито шуметь там чем-то бытовым, оставляя им последние пять минут.
— Николай, я не дам тебе ни ста тысяч, ни тысячу. И здесь ты не останешься: ни на неделю, ни на одну ночь. Я это называю гигиеной, а не жестокостью. Теперь слушай внимательно, повторять не стану. У Михаила на Мастеровой производственная база. При ней общежитие для приезжающих работать: тепло, чисто, койка, тумбочка. По хозяйству люди нужны всегда — двор, склад, небольшой ремонт. Платят сорок тысяч и дают угол. Завтра в восемь утра придёт комендант, Тамара Ивановна. Сегодня я ей позвоню. Но оформлять тебя будут по трудовой, как любого другого, с испытательным сроком. Знакомство поблажек не даст. Опоздаешь, запьёшь или примешься изображать генерального директора — уволят. Ещё одного звонка от меня не будет.
— Значит, меня на базу разнорабочим, — произнёс Николай.
— Да, на базу. Сейчас у тебя и этого нет. На сегодня столько ты и стоишь. Потом курс, возможно, поднимется, но это уже без моего участия.
— Двадцать лет, Валя… — Теперь он говорил тихо и ничего не рассчитывал. Оттого эти слова оказались больнее всех его прежних просьб. — Совсем ничего не осталось?
Валентина не спешила ответить. Она действительно подумала, без желания произвести впечатление. За последние годы научилась отвечать на такие вопросы правдиво.
— Осталось, — сказала Валентина. — Память осталась. Есть в ней и хорошее. Жалость тоже осталась. А вот долг закончился. По твоим долгам я уже расплатилась, Николай. По всем. Это был последний.
Ещё минуту он просидел в кресле. Потом поднялся, взял чемодан и задержался у двери, словно ждал оклика.
Никто его не остановил. В прихожей Николай долго не мог справиться с замком; Валентина помогать не вышла. Наконец дверь хлопнула, по брусчатке медленно прошуршали шаги.
Поделитесь впечатлением от истории
0Комментарии появляются после короткой автоматической проверки. Пожалуйста, без ссылок, рекламы и личных данных.
Рядом с именем покажем страну — её определяем по IP-адресу; сам адрес не показываем, а для защиты от спама храним только его зашифрованный отпечаток.