Коханка приїхала до «вагітної» дружини

От окна Валентина не отходила, пока Николай не исчез за поворотом возле строительного вагончика. Её удивило, что она не злорадствует и не торжествует. Столько лет ей представлялось: в такой день должно прийти торжество.

Чувство было другим. Будто наконец передала в чужие руки коробку, которую возила с собой при каждом переезде, ни разу не открыв. Стало пусто и легче. Немного жалко — не коробку, себя, годами уверенную, что бросить её нельзя.

Вечером они с Михаилом сели ужинать на кухне. Скатерть не стелили — так нравилось обоим. Он рассказывал об объекте: к среде на дальнем повороте закончат плитку, и на всей улице не останется недоделанного метра.

Потом Михаил отодвинул тарелку.

— Жалеешь, что ему базу предложила? Я бы не стал.

— Стал бы. Кого ты в позапрошлом году к Тамаре Ивановне пристроил? Сторожа, который у тебя кабель со склада унёс. Сам ругал, сам потом помогал.

— Кабель всё-таки не двадцати лет жизни.

— Потому сторожу помог ты, а Николаю — я. По долгу и взыскание. — Валентина помолчала. — Не его я жалела, Миш. Себя проверяла: могу ли спокойно, без дрожи, без сладкого чувства. Оказалось, могу. Дать адрес, сказать: в восемь утра, испытательный срок. Как чужому. Он ведь чужой и есть. Раньше я это понимала головой, сегодня руками попробовала.

Михаил кивнул и дальше расспрашивать не стал. Это умение не продолжать разговор было одной из главных причин, по которым она выбрала его.

Ни улица, ни его группа компаний тут не были причиной. Наниматься сметчицей к нему она пришла с тремя работами за плечами и графиком погашения в сумке. На собеседовании сорок минут отвечала на его вопросы о расценках.

— За год вы первая, кто не побоялся сказать мне об ошибке в расчёте моего проекта, — сказал он тогда.

Спустя полгода Михаил пригласил её на ужин. Весь вечер слушал, не перебивая, без жалости, не стараясь примерить на себя её беду. Слушал равную. Именно за это она и выходила замуж.

Позже позвонила Раиса: до воскресенья не выдержала, захотела узнать, чем закончился визит. Валентине хватило четырёх предложений, без единого эпитета. Подруга долго молчала.

— Меня даже не то удивляет, что ты его за дверь отправила. Ты рассказываешь так спокойно, будто речь о чужом подъезде.

Валентина хотела сказать: подъезд давно чужой, она оттуда уже выписалась. Вместо этого спросила, во сколько привезут смородину. Следующие десять минут они выбирали место: у южного забора кустам, пожалуй, будет жарко, лучше посадить вдоль восточного. За весь день это был самый правильный разговор.

А в сорока километрах от Рябиновой, на парковке круглосуточного супермаркета, Елена сидела в машине и ела купленный там холодный лаваш. Матери уходили длинные сообщения. Впервые за два года она честно писала о квартире и платежах.

Написала и о том, что машину придётся продать. Что возвращается в родной город и хотела бы пока пожить у неё, если мать пустит.

Ответ пришёл через минуту. Одно слово: «Приезжай».

Елена перевернула телефон экраном вниз, доела лаваш и поехала. Не победительница и не жертва — женщина двадцати девяти лет, которой ещё хватало времени научиться отличать арендованное от настоящего.

— Кстати, — Михаил поднялся с посудой и понёс её к мойке. — Об общежитии ты ему рассказала. А что через год базу переносим — сказала?

— Нет. Пусть этот год он проживёт, не зная заранее, что дальше. Нам всем такие годы доставались.

Валентина встала и открыла духовку, куда после чая убрали остатки пирога. За день край подсох и потемнел. Она срезала тёмную полоску, выбросила в ведро, остальное поделила на две тарелки. Михаилу поставила кусок побольше, с вишней. Села и подвинула ему вилку.