Брать тоже надо уметь. Я этого не умел. Откуда это во мне, я знаю точно.
Не догадываюсь, а знаю, потому что помню день, когда это встало на место. Мне было одиннадцать. Мы жили в небольшом городе, отец работал на бумажном комбинате, мать в столовой.
Отец умер в сентябре, ему было тридцать девять, инфаркт прямо в цеху, между сменами. Осталось нас трое: мать, я и Пашка, ему тогда было шесть. И вот тут пришли люди.
Пришли по-хорошему, я не имею права говорить о них плохо и не буду. Соседи, мужики с комбината, родня из деревни. Принесли деньги на похороны, потому что у нас их не было.
Принесли картошки, мешок и еще мешок. Тетка отцовская привезла Пашке ботинки. Дядя Костя с третьего этажа два года потом привозил нам дрова и ни разу ничего за это не взял.
Все это было настоящее, и без этого мы бы не выжили. Я это понимаю сегодня яснее, чем тогда. Только вместе с этим пришло еще кое-что, чего взрослые не видят, а одиннадцатилетние видят очень хорошо.
Пришёл взгляд — когда человек тебе помогает и одновременно, ненарочно, чуть-чуть сверху смотрит. Не со злом.
Просто он теперь чуть выше, а ты чуть ниже. И это уже никогда не выравнивается. Я его ловил везде.
В магазине, когда мать брала в долг до получки, и продавщица кивала особенно медленно. В школе, когда мне выдали пальто из фонда, и весь класс знал, чье оно было раньше. На улице, когда мать здоровалась с теми, кто нам помогал, и голос у неё делался на полтона выше.
Она этого не слышала. Я слышал. И один раз в конце зимы я стоял в коридоре и слышал, как соседка говорит другой соседке про нашу мать: «Ну а что ей? Теперь всю жизнь с протянутой рукой».
Всю жизнь с протянутой рукой. Мне было одиннадцать лет.
Я стоял у чужой двери с бидоном, и в этот момент во мне что-то щелкнуло и встало намертво. Я не то чтобы обиделся. Я принял решение.
Тихое, окончательное, детское решение из тех, которые взрослые потом полвека не могут отменить. Я никогда ни у кого ничего не возьму. Никогда.
Ни при каких обстоятельствах. И я его выполнил. Я его выполнял пятьдесят лет с той честностью, с которой люди выполняют только клятвы, данные в детстве.
Я работал с четырнадцати. В шестнадцать я отдал дяде Косте деньги за дрова за оба года. Я их копил, разгружая вагоны.
Он не хотел брать, и мы чуть не подрались во дворе, шестнадцатилетний пацан и мужик сорока лет. Я его дожал. Он взял.
Он потом со мной три года не разговаривал, и я тогда не понял, почему. Я понял в шестьдесят один. Он не деньги потерял.
Он потерял то единственное, что мог мне дать. А я у него это отнял и назвал это гордостью. Про мать надо сказать, иначе останется впечатление, что я стал таким сам по себе.
А это неправда. У всего есть продолжение. Мать умерла в две тысячи одиннадцатом.
Ей было семьдесят девять. Последние четыре года она жила в родном городе одна, в той квартире, которую я потом продал ради парка. Я звал ее к нам каждый год, серьезно, не для приличия.
Оля была не против, комната была. Она отказывалась. Она говорила одно и то же.
«Коленька, я вам мешать не буду». Я злился. Я говорил: «Мам, ну какое мешать, ты что?» Она говорила: «Не буду, и всё».
И я уезжал обратно домой, каждый раз с чувством выполненного долга, потому что я же предложил, а она отказалась, значит, я чист. Я возил продукты, платил за квартиру, нанял женщину убирать, все как положено. А потом она упала.
В феврале, в ванной. И пролежала на полу почти сутки, пока не пришла соседка. Шейка бедра.
После больницы она уже не встала, и последние восемь месяцев я нанял сиделку, хорошую, с рекомендациями, а сам приезжал по субботам. По субботам. Четыре часа.
Она умерла в ноябре, и последнее, что она мне сказала внятно, было: «Ты меня прости, что я тебя затруднила». Я тогда решил, что это просто старушечьи слова, и забыл. А в сентябре, когда мне поставили диагноз, я поехал в родной город на кладбище, один, никому не сказав, и стоял там сорок минут.
И вот там, у оградки, я в первый раз услышал эту фразу по-настоящему. Она за всю жизнь ни разу не позволила мне забрать её к себе, потому что боялась быть в тягость. И я тридцать лет считал ее просто упрямой старухой.
А потом, сам получив бумагу с диагнозом, немедленно сделал ровно то же самое, слово в слово, движение в движение. Она мне не характер передала и не гордость. Она мне передала страх, и передала его молча, ни разу не назвав вслух.
А такие вещи только так и передаются. Мы с ней оба всю жизнь боялись одного и того же. И оба из-за этого умирали в одиночку, только ей повезло меньше…
