В моей комнате было полно людей. Не двое, не трое. Человек двадцать пять, может, тридцать.
Они сидели на диване, на стульях, на подоконнике, на полу, у батареи. Оля ходила с чайником. Кто-то стоял в дверях кухни.
И у самого окна, спиной к камере, в синей куртке, которую я одиннадцать часов назад просил его достать из чемодана, стоял мой сын Максим, который к этому времени должен был быть уже далеко отсюда.
Меня зовут Николай Павлович Бондаренко, мне шестьдесят один год, я тридцать лет вожу людей. Не сам за рулем, хотя и за рулем тоже начинал.
У меня автотранспортное предприятие в небольшом городе, сорок один автобус, восемьдесят шесть человек в штате, четырнадцать маршрутов. Из четырнадцати прибыль приносят четыре — городские. Остальные десять идут в район: в три небольших посёлка и ещё семь деревень, где живет по девять человек, из которых восемь старше семидесяти.
Эти десять маршрутов я держу тридцать лет в убыток, и никто меня за это не награждал. Просто если во вторник в семь двадцать не придет автобус, то старушка из дальней деревни не попадет в поликлинику, а до той деревни восемнадцать километров, и она пойдет пешком, и я знаю, чем это заканчивается, потому что в девяносто восьмом так пошла Мария Фёдоровна Романенко, и ее нашли на обочине в трех километрах от поворота. С тех пор я эти маршруты не закрываю.
Дотягиваю за счёт городских маршрутов, экономлю на ремонтах — выкручиваюсь как придётся. Однажды, чтобы не встать, я продал доставшуюся мне квартиру матери в родном городе. Оля тогда молчала три недели.
Потом сказала одну фразу и больше к ней не возвращалась: «Коля, ты хороший человек, но ты всегда решаешь один». Меня в городе знают.
Не как богатого. У нас с Олей обычный дом на окраине и машина двенадцатого года. Знают, как человека, к которому можно прийти.
И приходят: дай в долг, возьми зятя на работу, помоги похоронить — денег не хватает, устрой мальчишку после армии. Я не отказывал, если мог.
Это не хвастовство, это диагноз. Потому что за те же тридцать лет я ни разу, ни одного раза ни у кого ничего не взял. Ни займа, ни помощи с ремонтом, ни просьбы подвезти или посидеть с ребёнком; даже на кусок пирога от соседки я всегда отвечал: «Спасибо, у нас есть».
У меня на это выработался целый набор фраз. Я сам. Не надо, справлюсь.
У меня все есть. Спасибо, не беспокойтесь. Я произносил их так часто, что они стали звучать как приветствие.
Люди привыкли. Они перестали предлагать лет через десять. И я, дурак, считал это результатом.
Считал, что вот, добился. Никому ничего не должен, ни от кого не завишу, чистый баланс. Я не понимал одной простой вещи до вечера 29 октября прошлого года.
Не понимал, что когда ты тридцать лет никому не даешь ничего сделать для тебя, ты не становишься сильным. Ты становишься одиноким. Причем одиноким не потому, что тебя бросили.
Одиноким по собственному ежедневному решению. Аккуратно, вежливо, с улыбкой. Тридцать лет подряд…
