В следующую ночь я решила смотреть в реальном времени. Села в темноте, спрятав телефон под одеялом, чтобы свет экрана не разбудил Богдана. За окном снова стучал дождь, и от этого весь дом казался еще более глухим. На экране Степан повернулся к Соломии, осторожно коснулся ее щеки, наклонился ближе и что-то прошептал. Слова не разобрать, но выражение лица я видела ясно. На его губах появилась слабая, странная улыбка.
Я прижала ладонь ко рту, чтобы не вскрикнуть. Сердце билось рвано, будто пыталось вырваться из груди. Внутри всё кричало: хватит, больше ждать нельзя. Но как? Выйти сейчас и поднять на ноги весь дом? Схватить дочь и бежать босиком в ночь? Разум и материнский страх разрывали меня в разные стороны.
Около трех часов Степан встал. Дверь его комнаты тихо скрипнула, на камере стало видно, как он выходит в коридор. Я услышала реальные шаги почти одновременно с изображением на экране. Он направился на кухню. В эту секунду я поняла: вот шанс. Я вскочила, почти не чувствуя ног, пробежала по коридору, открыла дверь его комнаты и подхватила Соломию на руки. Она спала крепко, тяжело, ни разу не проснулась, только чуть шевельнула пальцами.
Я унесла ее к себе и закрыла дверь. Села на кровать, прижала дочь к груди и впервые за много дней разрыдалась беззвучно, чтобы никого не разбудить. Слезы катились на ее волосы, а я шептала, что больше не отдам ее туда. Не знала, как выдержу скандалы, как объясню Богдану, как стану против семьи, но одно решение уже созрело окончательно: Соломия больше не будет спать рядом со Степаном.
Утро началось с напряжения. За завтраком дочь сидела у меня на коленях, сонная, но спокойная, ела хлеб и болтала о своей игрушке. Я заметила взгляд Степана. Он смотрел не прямо, а как бы сбоку, но лицо его на мгновение потемнело. Рука, державшая ложку, дрогнула. Надежда, конечно, уловила перемену мгновенно. Мне казалось, что за столом лежит не скатерть, а тонкий лед: одно неосторожное слово — и все провалятся в ледяную воду обвинений, обид и крика.
— Оксана, зачем ты ночью забрала ребенка? — спросила она слишком ровным голосом. — Она же спокойно спала у деда. Ты сама устроила переполох, а потом удивляешься, что девочка нервная. Знаешь ведь: оторвешь ее от него — будет плакать до утра. Кто в таком доме выдержит?
Я сжала губы, стараясь не выдать, как меня трясет.
— В последнее время Соломия вздрагивает во сне, — ответила я осторожно. — Я хочу, чтобы она была со мной. Так мне легче за ней присматривать.
Надежда усмехнулась краешком губ.
— Присматривать? Степан растил ее почти с пеленок. Ты что же, думаешь, он родной внучке зла пожелает? Осторожнее, Оксана. Такие мысли семью разъедают.
Я опустила глаза, но внутри всё кипело. Ее слова звучали не как забота, а как предупреждение. Я ничего не ответила. Лишь крепче обняла дочь и повторила про себя: теперь Соломия будет рядом со мной. Даже если за это придется расплачиваться каждым днем…
