Этой ночью я не спала совсем. Лежала рядом с Богданом, который ровно дышал во сне, и ждала утра, словно приговора. Казалось несправедливым, что он может спать так спокойно, пока внутри меня рушится привычный мир. Когда за окном посветлело и в доме зашевелилась первая жизнь, я взяла телефон. Пальцы были влажными и непослушными. Несколько раз я промахивалась по экрану, прежде чем смогла открыть запись.
Сначала ничего не происходило. Комната Степана, полумрак, ночник на тумбе, Соломия спит, положив голову на его руку. Я перематывала вперед, чувствуя, как горло сжимается все сильнее. Около полуночи Степан пошевелился. Свет лег на его лицо, и я увидела, что он не спит. Он смотрел на внучку долго, неподвижно, с тем самым странным напряжением. Потом провел ладонью по ее волосам и крепко притянул к себе. В его глазах мелькнуло что-то мутное, непонятное, от чего у меня холод прошел по позвоночнику.
Я не успела досмотреть. За дверью нашей комнаты раздались шаги. Я вздрогнула так резко, что телефон чуть не выпал из рук, и поспешно выключила экран. Вошел Богдан, уже одетый, собирался уходить. Я спрятала телефон под одеяло и попыталась сделать вид, что просто проснулась. Он ничего не заметил, а я весь день ходила словно без кожи. Каждое слово, каждый взгляд задевали до боли.
Я хотела сразу показать запись Марте, но страх удерживал. На видео не было прямого объяснения, только странность, только тревожный жест, только мой ужас. Любой мог сказать: дед обнял внучку, что в этом такого? Я уже слышала эти возможные голоса заранее: слишком тревожная мать, слишком подозрительная невестка, слишком много фантазии. Я понимала, что мне нужны более весомые материалы. И вместе с тем каждое промедление казалось предательством по отношению к дочери…
