Через несколько ночей дом стал похож на натянутую струну. Соломия не понимала, почему ее привычный порядок разрушен. Днем она еще бегала, смеялась, просила яблоко и кубики, а вечером начиналась буря. Она плакала, тянула руки к двери, звала деда, хватала меня за плечи и умоляла отпустить. Я качала ее, умывала прохладной водой, шептала ласковые слова, но сама плакала вместе с ней. Мне было больно видеть, как дочь мучается, не понимая, от чего я пытаюсь ее уберечь.
Однажды ее крик разбудил весь дом. Степан вышел в коридор быстрым шагом и остановился у нашей двери. Лицо у него было жестким.
— Оксана, дай мне внучку, — сказал он резко. — Ты слышишь, как она заходится? Это не забота, а издевательство над ребенком.
Я держала Соломию так крепко, что у самой ныли руки. Дочь билась у меня на груди, а я говорила тихо, почти без голоса:
— Простите, но я уже решила. С этого дня она спит с нами.
В глазах Степана вспыхнул гнев. Его пальцы сжались, словно он хотел ударить кулаком по стене, но рядом стоял Богдан, и свекор сдержался. Он только резко развернулся и ушел. Дверь его комнаты захлопнулась так громко, что Соломия испуганно замолчала на секунду, а потом снова заплакала.
Богдан был раздражен и растерян. Он провел ладонью по лицу, как человек, у которого больше нет сил слушать ссоры.
— Оксана, зачем ты это делаешь? — спросил он. — На пустом месте создаешь войну. Отец любит Соломию, она к нему привыкла. Ты же видишь, как ей плохо. Тебе самой ее не жалко?
Я посмотрела на мужа сквозь слезы. На языке вертелись слова о камере, о ночном взгляде, о том, что я видела. Но я снова остановилась. Он не поверит. Не сейчас.
— Я мать, Богдан. Я обязана думать о дочери раньше всех. Можешь сердиться, но решение я не изменю.
Он долго смотрел на меня, потом тяжело выдохнул и вышел. В тот момент между нами будто легла первая настоящая трещина. До этого мы спорили, обижались, мирились. Теперь же я почувствовала, что остаюсь одна против всего дома.
Я стала осторожнее. Поставила еще несколько маленьких камер — в коридоре, во дворе, в местах, где могла появиться опасность. Мне было страшно самой от себя: еще недавно я считала подобное недопустимым, а теперь каждый угол дома казался слепой зоной, где может случиться непоправимое. Я проверяла записи каждый день, прятала телефон, стирала следы, жила в постоянном напряжении. Даже обычные звуки — шаги Надежды на кухне, кашель Степана за стеной, скрип входной двери — заставляли меня вздрагивать. Я больше не чувствовала себя хозяйкой собственной жизни; я была сторожем у хрупкого сна дочери.
И вскоре увидела то, от чего руки стали ледяными. Около трех часов ночи Степан вышел из своей комнаты и подошел к нашей двери. Он стоял в коридоре неподвижно, положив ладонь на ручку. Не стучал, не звал, не открывал. Просто стоял. Минуты тянулись бесконечно. Я смотрела на экран и боялась даже моргнуть, будто одно мое движение могло подтолкнуть его открыть дверь. Потом он развернулся и ушел обратно…
