Я отправила запись Марте. Она приехала на следующий день, посмотрела видео и побледнела.
— Оксана, это уже не просто странность, — сказала она. — Ты не можешь дальше ждать. Тебе нужно думать, как вывести Соломию из этого дома.
Я закрыла лицо руками.
— Если я уйду, Богдан решит, что я окончательно сошла с ума. Надежда поднимет всю родню. Они скажут, что я разрушила семью. У меня нет таких доказательств, чтобы мне поверили.
Марта сжала мои пальцы.
— Сначала безопасность ребенка. Все остальное потом. Доказательства можно собирать дальше, но если ты боишься, что ей угрожает опасность, нельзя оставлять ее там, где ты не контролируешь ситуацию.
Я понимала, что она права, и всё равно сердце разрывалось. Уйти означало потерять дом, мужа, привычную жизнь, даже остатки уважения родни. Остаться означало каждую ночь бояться, что я не успею проснуться.
Вечером, когда я укладывала Соломию, дверь распахнулась без стука. На пороге стоял Степан. Глаза у него были покрасневшие, голос звучал грубо.
— Ты долго еще будешь играть в хозяйку? — спросил он. — Внучку от меня прячешь, будто я чужой человек. Совсем старших уважать перестала?
Соломия испуганно вцепилась мне в шею. Я с трудом удержала голос.
— Я забочусь о своем ребенке. Я ее мать и имею право решать, где ей спать.
Он сделал шаг вперед.
— Не прикрывайся материнством. Ты сама рушишь дом. Все вокруг знают, как мы с девочкой друг к другу привязаны. Хочешь меня опозорить?
На шум прибежал Богдан. Он схватил меня за руку не сильно, но достаточно, чтобы я почувствовала: он не на моей стороне.
— Оксана, хватит! — крикнул он. — Отец любит нашу дочь, а ты ведешь себя так, будто он преступник. Я больше не могу слушать эти намеки.
Слезы сами хлынули из глаз. Я смотрела на мужа и ощущала не просто боль, а предательство. Человек, который должен был стать стеной рядом со мной, стоял напротив. В ту ночь, когда дом наконец затих, я сидела с Соломией на руках и шептала ей в волосы, что даже если против меня встанут все, я не отдам ее страху…
