После той ссоры воздух в доме стал тяжелым, как перед долгой непогодой. Степан почти не разговаривал со мной, но его молчание было хуже крика. Он появлялся в коридоре внезапно, задерживал на мне взгляд, и у меня по спине пробегал холод. Надежда уже не скрывала раздражения. При каждом удобном случае она говорила, что невестка обязана уважать старших, а не ставить себя выше семьи. Богдан все больше замыкался. Он перестал спрашивать, почему я не сплю, почему вздрагиваю от шагов, почему держу Соломию так, будто кто-то может вырвать ее из рук.
Каждый вечер я проверяла камеры. Записи становились для меня и спасением, и пыткой. Я смотрела на темный коридор, на пустой двор, на тени у дверей и ждала, когда снова увижу то, что подтвердит мой страх. Степан действительно вставал по ночам. Иногда подходил к нашей комнате и стоял у двери. Иногда наклонял голову, словно прислушивался. Однажды он осторожно взялся за ручку и попытался повернуть. Дверь была заперта. Я сидела по ту сторону, прижимая к себе дочь, и чувствовала, как у меня немеют пальцы.
Потом появилась запись, которую я боялась увидеть больше всего. На старом фрагменте, сделанном еще в его комнате, Степан наклонился к Соломии, слишком близко к ее лицу, и прошептал что-то ей на ухо. Его взгляд был мутным, отрешенным, неприятно сосредоточенным. Девочка спала, ничего не осознавая. Я смотрела на экран и плакала так, что не могла дышать. То, от чего я отмахивалась, стало слишком явным, чтобы притворяться дальше.
Марта, увидев видео, стала совсем серьезной.
— Оксана, немедленно действуй. Это ненормально. Я не хочу тебя пугать, но оставлять Соломию рядом с ним нельзя.
— Я одна против них, — прошептала я. — Богдан мне не верит. Если я все расскажу, они раздавят меня. А если он станет еще опаснее?
— На твоем месте я бы увела дочь уже сегодня, — сказала Марта, отчеканивая каждое слово. — Лучше пережить позор, чем потом всю жизнь жить с мыслью, что ты промолчала.
Эти слова разорвали меня. Уйти? Куда? У меня не было накоплений, не было собственного жилья, не было уверенности, что я смогу поднять ребенка одна. Но оставаться означало продолжать играть с неизвестностью, а неизвестность уже стояла у нашей двери по ночам.
Я решила хотя бы попытаться поговорить с Богданом. Вечером, когда Соломия уснула, вывела его на крыльцо. Доски были сырые после дождя, в воздухе пахло мокрой землей. Я держала телефон в руке, как последнюю надежду.
— Богдан, выслушай меня один раз, — сказала я. — Я не хочу никого чернить. Но происходят вещи, которые меня пугают. У меня есть запись. Посмотри, а потом скажи, что думаешь.
Он сразу напрягся.
— Какая еще запись? Ты что, поставила камеры? В нашем доме?
— Я боялась за дочь.
— Ты понимаешь, как это звучит?
Я схватила его за руку.
— Посмотри сам. Прошу. Не решай заранее. Просто посмотри.
Но он выдернул руку. Лицо стало закрытым, холодным.
— Я не хочу больше этого. Ты знаешь моего отца. Он всю жизнь держал семью, работал, заботился обо всех. Не превращай свои подозрения в войну против нас.
Он ушел, оставив меня на крыльце. Я осталась стоять под мелким дождем, пока волосы не стали влажными. Внутри что-то оборвалось. Я окончательно поняла: в самом страшном вопросе я одна…
