Той ночью я услышала, как открылась дверь Степана. Его шаги медленно потянулись по коридору. Я лежала рядом с Соломией, не двигаясь, но всё тело стало каменным. Шаги остановились у нашей двери. Потом раздался шепот, едва слышный, холодный, от которого у меня перехватило дыхание:
— Соломийка, дед скучает. Почему ты от меня прячешься?
Я зажмурилась и крепче обняла дочь. Он стоял долго. Потом, наконец, ушел. Я еще несколько минут не могла пошевелиться, чувствуя на коже липкий пот.
Утром Надежда позвала меня на кухню. Ее голос был ровным, но в нем звенела сталь.
— Ты до каких пор собираешься устраивать бунт? Каждую ночь держишь девочку так, будто кто-то ее крадет. Степан не спит из-за тебя. Дом не спит. Ты представляешь, что скажут родственники?
— Я хочу, чтобы Соломия была в безопасности, — ответила я. — Больше ничего.
Свекровь презрительно прищурилась.
— В безопасности? От кого? От родного деда? Думай, что говоришь, Оксана. Ты уже перешла границу.
Я подняла глаза. Голос дрожал, но внутри была твердая линия, за которую я больше не собиралась отступать.
— Я мать. И если почувствую опасность, буду защищать дочь, даже если никто в этом доме меня не поймет.
Надежда промолчала, но в ее взгляде было столько ненависти, что мне стало ясно: теперь против меня не отдельный человек, а весь дом. В ту же ночь я поставила еще одну камеру, направив ее на кровать, где спала Соломия. И именно эта камера вскоре поймала момент, от которого кровь во мне застыла…
