То, что казалось обычной заботой деда о внучке, в один момент предстало совсем иначе

Около двух часов ночи дверь нашей комнаты тихо дрогнула. Я смотрела на экран телефона из-под одеяла и сначала не поверила собственным глазам. Степан вошел почти бесшумно. Он подошел к кровати, остановился рядом с Соломией и протянул руку, словно хотел коснуться ее. Я была уверена, что заперла дверь изнутри, но, видимо, в тот вечер не до конца повернула замок, и он сумел войти. В полумраке его лицо казалось чужим, раздраженным, лишенным привычной маски.

Он наклонился, но вдруг поднял глаза. Взгляд уперся прямо в место, где была спрятана камера. Несколько секунд он стоял неподвижно. У меня сердце остановилось. Я поняла: он догадался. Не обязательно увидел устройство ясно, но почувствовал, что за ним следят. Потом он медленно выпрямился, отступил и вышел.

После этого я почти сломалась. До утра сидела с Соломией на руках, не решаясь даже задремать. Каждое шевеление дома казалось предвестием беды. Я понимала: теперь Степан знает, что я не просто подозреваю. Он может начать действовать иначе, осторожнее или, наоборот, злее. В любом случае опасность стала ближе.

За завтраком он был внешне спокоен. Даже улыбался. Но глаза стали холодными, настороженными. В какой-то момент он произнес, будто ни к кому не обращаясь:

— Странные времена настали. Люди теперь таскают в дом всякие устройства, следят друг за другом. И уже не понимаешь, кому верить.

Ложка в моей руке задрожала, немного каши упало на стол. Надежда насторожилась.

— Это ты о чем?

Степан только усмехнулся и скользнул взглядом по мне. Богдан нахмурился.

— Оксана, скажи, что ты не дошла до такого.

Горло у меня сдавило. Если признаюсь — меня уничтожат. Если буду отрицать — Степан всё равно знает. Я промолчала. Это молчание прозвучало громче любого признания. Весь день я жила как в тумане, стараясь не оставлять Соломию ни на минуту. Мне казалось, что дом наблюдает за мной всеми щелями, всеми зеркалами, всеми взглядами. К вечеру я сделала то, что давно должна была сделать: скопировала записи на маленький накопитель и спрятала его в карман старой куртки. Это была моя единственная страховка.

Поздней ночью Соломия снова плакала. Она звала деда, и ее плач разрывал мне сердце на части. Я качала ее, целовала влажный лоб и шептала:

— Родная, верь маме. Я знаю, тебе трудно. Но мама рядом. Мама тебя защитит.

И именно в этот момент раздался стук в дверь. Сначала один, потом еще. Я вздрогнула так, что Соломия замерла у меня на руках.

— Оксана, открой, — послышался хриплый голос Степана. — Я только посмотрю на внучку. На минуту. Не будь такой жестокой.

Я не ответила. Стук стал сильнее, настойчивее. Соломия испуганно прижалась лицом к моей груди. Я сидела неподвижно, будто дверь держалась не на замке, а на моей воле. Наконец шаги отдалились. Но даже когда в коридоре снова стало тихо, меня продолжало трясти.

Утром Надежда устроила разговор при всех. Она стояла у стола, бледная от злости, и голос ее звучал громко, чтобы слышали и Богдан, и Степан.

— Оксана, сколько можно? Девочка плачет, дом не спит, Степан из-за тебя места себе не находит. Ты хочешь превратить нашу жизнь в ад?

Я старалась говорить ровно.

— Я прошу только одного: не заставляйте меня поступать против совести. Соломия должна быть рядом со мной.

Надежда ударила ладонью по столу.

— Совесть? Не прикрывайся красивыми словами. Ты унижаешь старшего мужчину перед семьей. Уже соседи перешептываются, что ты непочтительная, что тебе никто не указ.