Вечером, когда дом погрузился в сон, я взяла накопитель и вышла. До Марты было неблизко, но я шла почти бегом по темной улице, прижимая карман рукой, будто там лежала не маленькая вещица, а вся наша с дочерью жизнь. Когда подруга открыла дверь, я протянула ей накопитель.
— Сохрани это. Если со мной что-нибудь случится, покажи людям. Я больше не знаю, чего ждать.
Марта обняла меня крепко, по-настоящему.
— Я рядом, Оксан. Что бы ни произошло, ты не одна.
Эти слова прорвали во мне плотину. Я плакала у нее на плече, но долго задерживаться не могла. Дома была Соломия. Я вернулась почти бегом и, войдя в коридор, сразу увидела: дверь нашей комнаты приоткрыта. Внутри горел ночник. Сердце провалилось вниз.
Степан сидел у кровати. Его рука лежала на одеяле возле спящей Соломии. Он поднял голову медленно, как человек, которого не застали врасплох, а только прервали.
— Ты долго собираешься воевать со мной? — спросил он низко. — Я люблю внучку. А ты делаешь из меня чудовище.
Я бросилась к дочери и прижала ее к себе.
— Выйдите. Немедленно. Я больше не позволю вам подходить к Соломии.
Шум разбудил дом. В комнату вбежал Богдан, за ним Надежда. Муж увидел меня с дочерью на руках, Степана у кровати и сразу сорвался:
— Оксана, ты совсем себя не контролируешь? Отец просто сидел рядом с внучкой!
Я повернулась к нему, захлебываясь слезами.
— Насколько надо ослепнуть, чтобы не видеть очевидного? Если я не стану на сторону Соломии, кто станет? Ты ее отец или только сын своего отца?
Богдан побагровел.
— Хватит! Если ты продолжишь обвинять моего отца, мы не сможем жить вместе. Ты этого хочешь? Развода?
Я застыла. Слово ударило так больно, будто меня толкнули в грудь. В эту минуту я потеряла не только поддержку, но и прежнего мужа. Все, что держало меня в этом доме, рассыпалось. И вместе с болью пришла отчаянная ясность: молчать больше нельзя, даже если правда разрушит всё окончательно…
