На следующий день я почти не отпускала Соломию с рук. Сидела у окна, смотрела, как она перебирает кубики, и чувствовала, как во мне выгорает последняя слабость. Степан больше не прятал злость. Надежда говорила со мной через губу. Богдан избегал взгляда и ходил так, будто я уже стала для него чужой. Угроза развода звучала в голове бесконечно, то громко, то почти шепотом, но рядом с ней звучало другое, гораздо сильнее: если я отступлю, кто защитит ребенка?
Мне нужны были такие доказательства, которые невозможно объяснить заботой, случайностью или моей больной фантазией. Записей у Марты было достаточно, чтобы насторожиться, но я боялась, что семья перевернет все против меня. Скажут, что я подстроила, вырвала из контекста, сама довела старого человека. Я понимала: нужен последний, ясный фрагмент.
Через несколько дней я достала еще одну маленькую камеру и спрятала ее в плюшевого медвежонка, которого Соломия любила больше остальных игрушек. Она засыпала с ним, прижимала к щеке, таскала по дому. Мне было тяжело использовать детскую игрушку как ловушку, но другого способа я не видела. Вечером я положила медвежонка у изголовья нашей кровати и легла рядом с дочерью, притворяясь спокойной.
Около трех часов дверь едва слышно приоткрылась. В комнату проникла тонкая полоска света. На пороге появился Степан. Я закрыла глаза, но не спала. Соломия лежала между мной и стеной, дышала ровно. Свекор подошел ближе, остановился у кровати. Его дыхание было тяжелым, неровным. Я чувствовала, как он нависает над нами, и прижимала дочь, стараясь не выдать себя дрожью.
Он наклонился и протянул руку. В этот миг Соломия сонно шевельнулась, обняла меня за шею и прошептала:
— Мама…
Степан замер. Я чуть приоткрыла глаза и увидела, как по его лицу прошла вспышка злости и досады. Он резко отступил, развернулся и вышел, прикрыв дверь так тихо, будто ничего не было.
Когда шаги стихли, я села на кровати, вся мокрая от холодного пота. Достала телефон, проверила запись с медвежонка. На этот раз картинка была ясной. Степан в полумраке, его лицо, рука, зависшая над одеялом, поза человека, который пришел не просто посмотреть издалека. Я плакала, закрывая рот ладонью, чтобы не разбудить Соломию. Не от облегчения даже, а от ужаса: теперь у меня было то, чего я искала, но цена этой правды оказалась слишком страшной…
