То, что казалось обычной заботой деда о внучке, в один момент предстало совсем иначе

Утро после разоблачения было серым и бесконечно тяжелым. Никто не говорил громко. Даже посуда звенела осторожнее обычного. Я держала Соломию рядом, следила за каждым движением взрослых и понимала: правда открыта, но это еще не свобода. Степан всё еще находился в доме. Надежда, несмотря на потрясение, могла в любой момент встать на защиту мужа. Богдан был раздавлен, но оставался его сыном. Любой из них мог попытаться остановить меня.

За завтраком Надежда вдруг заговорила. Лицо у нее было опухшим от слез, но голос стал жестким.

— Если ты решила куда-то увезти девочку, скажи сразу. Думаешь, показала всем этот ужас — и теперь можешь делать что угодно? Соломия наша внучка. Она кровь этой семьи. Не смей забирать ее тайком.

Я держала ложку, и пальцы у меня белели от напряжения.

— Я не собираюсь лишать вас внучки из злости. Но я ее мать. И я не оставлю дочь там, где ей страшно.

— Страшно? — Надежда дернулась, словно я ударила ее. — Это ты ее довела. Она ночами плачет, потому что ты оторвала ее от человека, которого она любит. Спроси хоть соседей: все видели, как Степан носился с ней. А теперь ты делаешь из нас чудовищ.

Ком подступил к горлу.

— Я делаю только одно — защищаю Соломию от того, что вы не хотите видеть.

— Хватит! — выкрикнула свекровь. — Попробуешь уйти — сначала через меня переступишь.