Утро после разоблачения было серым и бесконечно тяжелым. Никто не говорил громко. Даже посуда звенела осторожнее обычного. Я держала Соломию рядом, следила за каждым движением взрослых и понимала: правда открыта, но это еще не свобода. Степан всё еще находился в доме. Надежда, несмотря на потрясение, могла в любой момент встать на защиту мужа. Богдан был раздавлен, но оставался его сыном. Любой из них мог попытаться остановить меня.
За завтраком Надежда вдруг заговорила. Лицо у нее было опухшим от слез, но голос стал жестким.
— Если ты решила куда-то увезти девочку, скажи сразу. Думаешь, показала всем этот ужас — и теперь можешь делать что угодно? Соломия наша внучка. Она кровь этой семьи. Не смей забирать ее тайком.
Я держала ложку, и пальцы у меня белели от напряжения.
— Я не собираюсь лишать вас внучки из злости. Но я ее мать. И я не оставлю дочь там, где ей страшно.
— Страшно? — Надежда дернулась, словно я ударила ее. — Это ты ее довела. Она ночами плачет, потому что ты оторвала ее от человека, которого она любит. Спроси хоть соседей: все видели, как Степан носился с ней. А теперь ты делаешь из нас чудовищ.
Ком подступил к горлу.
— Я делаю только одно — защищаю Соломию от того, что вы не хотите видеть.
— Хватит! — выкрикнула свекровь. — Попробуешь уйти — сначала через меня переступишь.
Степан молчал в углу. Его неподвижность пугала больше крика. Он не оправдывался, не просил, только смотрел исподлобья. Я видела, что открытая правда не сделала его слабым для меня; наоборот, она сделала его непредсказуемым. Я поняла: ждать нельзя…
