Запись закончилась, но никто не двинулся. В комнате стояла такая тишина, что слышно было, как за окном ветер шевелит ветки. На экране застыл последний кадр: Степан, наклоненный над спящей девочкой, и его рука, остановившаяся над одеялом. Родственники смотрели то на него, то на меня, то на Соломию, словно пытались сложить мир заново, но прежняя картина уже рассыпалась.
Надежда смотрела на мужа так, будто видела его впервые.
— Я прожила с тобой столько лет, — прошептала она, а потом голос ее сорвался на крик. — И никогда бы не подумала… Как ты мог? С собственной внучкой?
Степан сидел на стуле, весь серый, влажный от пота.
— Ничего не было, — повторял он. — Ничего. Я просто люблю ее. Вы сами всё извратили. Я не хотел плохого.
Но оправдания уже не действовали. В глазах родных читались ужас, отвращение, растерянность. Кто-то прижал к себе ребенка. Кто-то тихо заплакал. Богдан не произносил ни слова. Я видела, как в нем бьются две силы: сыновняя вера и правда, от которой нельзя отвернуться. Он смотрел на экран так, будто тот каждый раз заново наносил удар.
Я крепче обняла Соломию. Голос у меня дрожал, но я заставила себя говорить.
— Вот почему я не спала ночами. Вот почему держала дочь при себе. Я не выдумывала, не хотела позора, не строила ловушек. Я просто пыталась защитить ребенка, а меня никто не слышал.
Надежда разрыдалась. Она ударила Степана по плечу, потом еще раз, уже почти бессильно.
— Ты уничтожил нас. Всех уничтожил. Как я теперь людям в глаза посмотрю?
Степан поднялся, но ноги у него дрожали.
— Я ничего не сделал. Я только хотел, чтобы внучка спокойно спала. У меня не было дурных мыслей.
Чем больше он говорил, тем слабее и жалче звучал. Запись была слишком ясной. Даже те, кто хотел бы прикрыться привычными словами о семье и почтении, не находили, что сказать.
Вдруг Богдан вскрикнул:
— Папа… почему? Почему ты вообще туда вошел? Почему подходил к моей дочери ночью?
Степан опустил голову. Плечи у него затряслись. Я смотрела на него и ощущала странную смесь чувств. Ненависть, страх, боль, жалость к разрушенной жизни. Но над всем этим стояла одна мысль: Соломия должна быть в безопасности. Я не имела права смягчиться только потому, что другим стало больно от правды.
— Я не хотела выносить это перед всеми, — сказала я, повернувшись к родне. — Но если бы я продолжала молчать, что было бы с моей дочерью? Кто из вас поверил бы мне без этих кадров?
Кто-то тихо сказал:
— Оксана права. Нельзя оставлять девочку рядом с ним.
Другие перешептывались. Кто-то говорил, что нужно обращаться в полицию. Кто-то — что нельзя губить семью и выносить позор наружу. Слова летели со всех сторон, но к Степану уже никто не подходил. Он сидел в углу, сгорбившись, будто за один вечер стал старым.
Надежда опустилась на пол, закрыла лицо руками и бормотала:
— Как теперь жить… Как выйти к людям…
Богдан подошел ко мне. Его глаза были красными, голос — сломанным.
— Оксана, прости. Я не верил. Я думал, ты накручиваешь себя. Я говорил ужасные вещи. Я не знаю, что теперь делать.
Я смотрела на него сквозь слезы. Слишком поздно, хотела сказать я. Но слов не было. Боль оказалась глубже речи. Я лишь покачала головой, прижимая Соломию к груди.
Родственники расходились долго. Одни давали советы, другие прятали глаза. Дом, еще недавно шумный, постепенно опустел и стал глухим. Когда остались только мы, тишина сделалась вязкой. Степан сидел неподвижно, Надежда плакала, Богдан смотрел в пол. Я взяла Соломию и ушла в комнату, заперев дверь.
В ту ночь я снова не спала. Лунный свет падал на лицо дочери, делая его совсем маленьким и беззащитным. Я гладила ее волосы и шептала:
— Прости, моя девочка. Я должна была понять раньше. Но теперь мы уйдем. Чего бы это ни стоило, мы уйдем.
Решение было принято окончательно. Дом, в котором все случилось, больше не мог быть для нас домом. Оставаться означало каждый день ходить рядом с опасностью и чужим отрицанием. А я больше не могла рисковать ею ни ради брака, ни ради родни, ни ради страха перед осуждением…
