Она ещё не знала главного: профессор звонил не просто так. В воскресенье вечером Оксана позвонила профессору в восемь. Он взял трубку после второго гудка.
Значит, ждал. «Оксана». Голос у него был такой же, как всегда.
Ровный, чуть хрипловатый, без лишних интонаций. «Рад слышать». «Я тоже, Виктор Павлович».
«Как вы?» Пауза. Короткая, но она её заметила. «Сносно», — сказал он.
«Работаю. Новый поток слабее, чем ваш был, но это обычное дело. Расскажите про себя».
«Как холдинг?» Она рассказала. Кратко, без деталей, которые были бы лишними. Три отчёта, которыми она была довольна.
Зарубежный портфель. То, что её зачислили в штат раньше срока. «Старший аналитик второго уровня», — повторил он.
«Это быстро». «Я знаю». «Левченко оценил работу или хочет вас удержать, пока не перехватили?» Оксана улыбнулась.
Он всегда говорил прямо. «Скорее первое, — сказала она. — Но второе тоже не исключаю».
«Разумно». Он помолчал. «Оксана, я звоню не только, чтобы узнать, как дела».
«Я догадалась». «Вы всегда догадывались раньше времени». В его голосе было что-то, чего она раньше не слышала.
Не слабость, но усталость другого рода. Не от работы. «Мне нужно вам кое-что сказать».
«Я долго думал, говорить или нет. Решил, что должен». «Слушаю».
«Я болен, — сказал он просто. — Три месяца назад у меня обнаружили заболевание сердца».
«Не катастрофа, но серьёзно. Операция была в начале месяца, прошла хорошо. Сейчас восстановление».
Оксана сидела неподвижно. «Почему вы не сказали раньше?» — спросила она. «Потому что вы только начинали на новом месте».
«Не хотел отвлекать». «Виктор Павлович, — сказала она, — это не отвлекать. Это важно».
«Я знаю, что для вас важно, — сказал он. — Именно поэтому говорю сейчас. Операция позади, худшее позади».
«Но есть кое-что, что я хочу успеть сделать, пока есть время и силы». Оксана ждала. «Я хочу увидеть Андрея», — сказал он.
Тишина в трубке длилась несколько секунд. «Я понимаю, что ставлю вас в неловкое положение, — продолжил профессор. — Вы работаете на него».
«Это ваша карьера, ваши отношения с руководством. Я не прошу вас быть посредником и не прошу ничего ему передавать. Я просто говорю вам правду, потому что вы единственный человек, который знает нас обоих».
«Он не знает, что вы болели?» «Нет. Мы не разговаривали 22 года».
«Последний раз — когда ему было 20». Голос профессора оставался ровным, но в нём что-то сдвинулось, едва заметно. «Это была моя вина, Оксана».
«Полностью моя. Я был жёстким отцом. Таким же, каким был научным руководителем».
«Но студенты выбирают меня сами. Сын — нет». Оксана смотрела в стену напротив.
«Что произошло? — спросила она. — Если вы хотите рассказать». «Он хотел идти в армию после школы. Я был против».
«Категорически, жёстко, без разговора. Сказал, что это выбор людей без амбиций. Он ушёл».
«Служил. Потом вернулся и поступил на экономический сам, без моей помощи. Пришёл однажды, мы поговорили».
«Я снова сказал что-то, что не следовало. Он ушёл и больше не возвращался». «Что вы сказали?» Пауза.
«Что он добьётся чего-нибудь, только если перестанет упрямиться ради упрямства». Профессор помолчал. «Он добился. Вопреки мне».
«Или благодаря мне — до сих пор не знаю». Оксана молчала. «Я не прошу вас ничего делать», — повторил он.
«Просто хотел, чтобы вы знали. Вы там, рядом с ним. Я не знаю, каким он стал».
«Вы видите его каждый день». «Он жёсткий, — сказала Оксана. — Требовательный».
«Не жестокий, но холодный. Он не прощает слабой работы, но и не унижает без причины». «Похож на меня», — сказал профессор тихо.
«Да, — согласилась Оксана. — Очень». Ещё одна пауза.
«Оксана, я хочу сказать только одно, — произнёс он. — Не передавайте ему мои слова и не устраивайте встречу».
«Если когда-нибудь вы сами решите сказать ему правду, это будет ваше решение, не моё».
«Он живёт с этим 22 года. Я знаю, что это на нём, даже если он сам этого не признаёт». «Вы хотите, чтобы я сказала ему, что вы больны?» «Я хочу, чтобы вы сами решили, нужно ли ему это знать», — ответил он.
«Вы умеете говорить правду. Это редкое качество. Я наблюдал его три года».
Оксана долго молчала. «Я не обещаю, что это будет скоро, — сказала она наконец. — И не обещаю, что он услышит».
«Я не прошу обещаний. Я просто рассказал вам». «Хорошо», — сказала она.
«Как вы там на самом деле? — спросил он иначе, чем в начале разговора. — Не про работу». «Держусь», — сказала Оксана.
«Там непросто. Но интересно». «Вы справитесь».
«Вы всегда справлялись с тем, что другие считали невыполнимым». Пауза. «Это был комплимент, если вы не поняли».
«Я поняла, — сказала она. — Спасибо, Виктор Павлович, за то, что сказали. Берегите себя».
«И вы». Она положила телефон на стол и долго сидела, не двигаясь. За три года работы с профессором она видела его разным: требовательным, резким, иногда несправедливо жёстким. Но никогда не видела таким — человеком, который просто говорит о своей вине, без оправданий и просьбы о прощении, и этого достаточно.
Она думала об Андрее Левченко. О том, как он стоит у окна каждый раз, когда нужно принять решение. О том, как он произносит её фамилию в последний момент, всегда в последний момент, когда она уже почти вышла.
О том, как он сказал тогда, в первый день: «Я взял вас вопреки этой строке. Запомните». Она помнила.
И теперь она знала то, чего не знал никто из них двоих про другого. Что они похожи. Что жёсткость одного вырастила жёсткость другого.
Что 22 года молчания — это не забытая история, а история, которую оба носят с собой каждый день. Вопрос был один: когда говорить? И как? Она не знала ответа в это воскресенье.
Но знала, что момент придёт. И что она его не пропустит…
