Левченко медленно отошёл к окну.
Встал спиной, как всегда. Оксана ждала. Она не торопила и не добавляла слов.
Она сказала то, что должна была сказать, и теперь это было его. «Как он?» — спросил Левченко. Тихо.
Другим голосом, не директорским. «Работает. Набрал новый поток студентов. Говорит, что он слабее того, в котором училась я». Левченко не обернулся.
«Что он рассказал вам о нас?» — спросил он. Не агрессивно, только тихо и очень прямо. «Что последний разговор был 22 года назад. Что сказал вам что-то, что не следовало. Что считает это своей виной». «Он так и сказал?»
«Своей виной?» «Да». Без оговорок. Долгое молчание.
За окном 23-го этажа было то же, что всегда. Город, который не слышал этого разговора. «Он сказал вам, что именно сказал тогда?» — спросил Левченко.
«Да. И что вы думаете?» Оксана немного помолчала. «Я думаю, что он говорил это не со зла», — сказала она.
«Он так устроен. Он говорит жёстко, потому что не умеет иначе. Это не оправдание. Просто факт. Вы, наверное, это знаете лучше меня». Левченко наконец обернулся.
Он смотрел на неё. И впервые за всё время, что она его знала, в его лице не было той намеренной жёсткости. Не мягкость, просто её отсутствие.
Как будто он на секунду перестал держать себя. «Вы сказали мне это сейчас, после разговора о Черненко, — произнёс он. — Намеренно?» «Нет», — сказала Оксана.
«Вы сами сказали: „Идите“. Я не ушла. Это был единственный момент за десять дней, когда у меня было ощущение, что можно».
«Почему сейчас?» «Потому что вы только что сказали мне, что идёте на политический риск ради честного решения». Она смотрела на него. «Мне показалось, что человек, который способен на это, способен услышать и то, что я сказала».
Левченко долго молчал. Потом сказал очень тихо, почти себе: «22 года».
Оксана не ответила. Это не требовало ответа. «Вы знаете адрес?» — спросил он через несколько секунд.
«Он по-прежнему живёт в том же доме. Я видела адрес в университетских документах». Левченко кивнул.
Один раз. Медленно. Повернулся к окну снова.
«Идите, Коваль», — сказал он. Но на этот раз в этой фразе было что-то другое. Не закрытие разговора.
Что-то похожее на благодарность. Настолько скрытую, что её можно было и не заметить. Оксана встала и пошла к двери.
На пороге она остановилась сама. Впервые не потому, что он её окликнул, а потому, что сама хотела сказать последнее. «Виктор Павлович не просил меня вас найти», — сказала она.
«Но он сказал одну вещь: что вы оба носите это с собой каждый день. Он — точно».
«Я подумала, что вы тоже имеете право знать, что он это понимает». Левченко не обернулся. «Идите», — повторил он.
Она вышла. Закрыла дверь тихо. В лифте она стояла и смотрела перед собой.
Она не знала, что он сделает с этим. Поедет или нет. Позвонит или нет.
Может, ничего не сделает. Закроет это в себе так же, как закрывал всё остальное 22 года. Но она сказала правду.
Прямо, без манипуляций, без расчёта на результат. Большего она сделать не могла…
