Остап стоял посреди пустой трассы, обнимая дрожащую Соломию. Поднялся обычный осенний ветер, пахнущий мокрой землёй и опавшими листьями. Никакой тяжести, никакого шёпота в голове.
Мир возвращался постепенно. Снова стал слышен ровный рокот работающего мотора, шуршание травы у кювета, слабый звон остывающего металла. Эти простые звуки казались почти торжественными. Остап никогда не думал, что обычность способна приносить такое облегчение.
Соломия с трудом подняла лицо. За несколько минут оно осунулось, стало тоньше, словно она внезапно прожила несколько трудных лет. Губы посинели от холода.
— Я всё чувствую, — сказала она. — Ветер, холод, твои руки… Это слишком много. Как люди выдерживают это каждый день?
— Привыкаем.
— А если я не смогу?
— Сможешь. Я буду рядом.
Он помог ей дойти до кабины. Соломия делала короткие неуверенные шаги, словно заново осваивала собственное тело: морщилась от холодного асфальта, цеплялась за его локоть, тяжело поднималась по ступеням. Остап усадил её на пассажирское кресло и укутал старым одеялом поверх своей куртки. Потом достал термос и налил остатки кофе.
На этот раз напиток не оказался чудесным образом свежим и горячим. Это был обычный утренний кофе — чуть тёплый, крепкий и горький. Соломия обхватила стакан обеими руками и пила маленькими глотками. На её лице появилось такое выражение, будто ничего вкуснее в жизни она не пробовала.
Возможно, для неё это и правда был лучший напиток: первый обычный кофе в жизни, начавшейся по её собственной воле.
Соломия грела пальцы о тонкие стенки стакана и время от времени морщилась от горечи, но не отставляла его. Остап наблюдал за ней боковым зрением и впервые не искал признаков опасности: не проверял, светятся ли глаза, не ждал внезапного холода, не думал о том, откуда берутся шкатулки. Теперь его тревожило другое — достаточно ли тепло в кабине и не слишком ли быстро она пьёт после пережитого. Эта перемена казалась такой же невероятной, как всё случившееся на дороге.
Остап сел за руль. Некоторое время смотрел на дорогу, на место, где исчез внедорожник, и на собственные руки. Они снова выглядели обычными руками водителя — с въевшейся в кожу дорожной пылью и мелкими царапинами. Эти руки всю неделю держали руль и согревали чужую ледяную ладонь, а несколько минут назад подхватили Соломию, только что ставшую человеком. Потом он повернул ключ.
— Куда теперь? — спросил он.
Соломия подняла глаза. Улыбнулась неуверенно и криво, будто училась этому заново.
— Вперёд.
Остап включил передачу. Тягач мягко тронулся, набрал скорость. Перед ними легла длинная ровная трасса, уходящая в закат.
Дорога осталась прежней: влажный асфальт, редкие указатели, тёмные полосы леса вдали. Изменилась только кабина. Справа больше не было привычной пустоты, а вместе с ней исчезло чувство, будто любой маршрут неизбежно возвращает Остапа в одиночество. Он не пытался представить, что ждёт их после рейса. Сейчас хватало того, что Соломия сидит рядом, держит обеими руками обычный стакан и дышит тёплым воздухом.
Приёмник сначала шипел. Затем поймал случайную волну, и из динамика зазвучала тихая незнакомая мелодия. Соломия протянула руку к ручке, но не стала искать другую станцию.
Они ехали дальше.
