«Уходи, — произнесла она тихо, но твёрдо, глядя на человека, ещё утром бывшего смыслом её существования. — Уходи прямо сейчас и больше никогда не пытайся со мной связаться. Ни ты, ни твоя мать». Максим сделал последнюю отчаянную попытку что-то возразить, протянул к ней руку, но Виктория отступила назад, и в этом простом движении читалось столько окончательности, столько бесповоротной решимости, что даже он, привыкший добиваться своего любой ценой, понял: продолжать спор бессмысленно. «Ты пожалеешь об этом», — процедил он сквозь зубы, и в глазах его на мгновение промелькнула та самая холодная расчётливость, которую Виктория теперь безошибочно распознавала под маской прежнего обаяния.
«Ты ещё не представляешь, что натворила». Слова Максима повисли в воздухе, подобно ядовитому облаку, но вместо ожидаемого им эффекта — заставить бывшую жену дрогнуть, усомниться в правильности принятого решения — они произвели совершенно обратное впечатление. Виктория почувствовала, как внутри неё вспыхивает новая волна холодного, презрительного спокойствия. «Единственное, что я натворила», — произнесла она, глядя ему прямо в глаза, без малейшего намёка на страх.
«Я позволила тебе слишком долго водить себя за нос. Но теперь это исправлено, и я даже благодарна судьбе за то, что узнала правду сегодня, а не через полгода, когда было бы слишком поздно». Охрана банкетного зала, вызванная распорядительницей торжества, встревоженной разгорающимся скандалом, наконец появилась в зале, и двое крепких мужчин в тёмных костюмах решительно взяли Максима под локти, направляя его к выходу. «Отпустите меня, я сам уйду», — пытался вырваться он, но охранники были непреклонны, а гости, наблюдавшие за этой унизительной сценой, не скрывали своего презрения, отворачиваясь от него, будто от прокажённого.
Светлана Ивановна, продолжая рыдать, засеменила следом за сыном, пытаясь сохранить хоть какое-то подобие достоинства, но получалось это у неё крайне плохо. Макияж потёк, элегантная причёска растрепалась, а некогда высокомерное, оценивающее выражение лица сменилось маской униженного отчаяния. Когда за ними наконец закрылись двери банкетного зала, в помещении на несколько долгих секунд повисла оглушительная тишина, будто все присутствующие разом забыли, как дышать после столь драматичной развязки. А затем зал взорвался разноголосым гулом.
Гости начали обсуждать произошедшее. Некоторые подходили к Виктории, чтобы выразить сочувствие и поддержку. Другие спешили поделиться свежими впечатлениями по телефону с теми, кто не смог присутствовать на этом поистине незабываемом торжестве. Ирина первая бросилась обнимать подругу.
И в этих объятиях Виктория наконец позволила себе дать волю накопившимся за день эмоциям. По щекам покатились слёзы, но это были уже не слёзы отчаяния, а скорее облегчение, будто внутренний нарыв, зревший месяцами, наконец прорвался, освобождая место для исцеления. «Ты держалась потрясающе, — прошептала Ирина, гладя подругу по спине. — Я даже не представляла, что в тебе столько внутренней силы».
«Я и сама не представляла, — призналась Виктория сквозь слёзы. — Наверное, эта сила просыпается в человеке именно тогда, когда его предают самые близкие люди». Андрей Михайлович, наблюдая за дочерью с нескрываемой гордостью в глазах, подошёл ближе и обнял её за плечи. «Я безмерно горжусь тобой, Викуся», — произнёс он тихо, чтобы услышала только она. «Ты нашла в себе мужество разоблачить эту ложь публично, вместо того, чтобы молча страдать, скрывая правду из чувства ложного стыда. Это требует настоящего характера».
Мать Виктории, всё это время молчаливо наблюдавшая за разворачивающейся драмой с застывшим на лице выражением сложной смеси гнева и материнской боли за пережитые дочерью страдания, наконец подошла и крепко обняла обоих — и мужа, и дочь, будто пытаясь физически защитить свою семью от той тьмы, которая едва не проникла в их дом под личиной любящего зятя. Гости, поначалу растерянные и шокированные произошедшим скандалом, постепенно начали приходить в себя, и кто-то из них, желая как-то разрядить тягостную атмосферу, предложил всё же продолжить торжество, но уже в ином качестве, как праздник обретённой свободы и справедливости, а не как свадебный банкет.
«Может, стоит отменить остаток вечера?» — тихо предложила мать. Но Виктория неожиданно для самой себя покачала головой. «Нет, мама, — впервые за весь этот кошмарный день произнесла она с лёгкой, но искренней улыбкой. — Пусть будет праздник. Только теперь это праздник в честь того, что я избежала худшей ошибки в своей жизни. Разве это не повод для радости?»
Вечер постепенно вошёл в новое непривычное русло. Гости, оправившись от шока, действительно начали праздновать. Но праздник этот приобрёл совершенно иной смысл. Теперь он символизировал не начало семейной жизни с недостойным человеком, а победу справедливости, одержанную в самый последний момент благодаря странному вмешательству судьбы в лице таинственной гадалки.
Богдан, освободившись наконец от необходимости разбираться с формальностями, связанными с вызовом охраны и составлением заявления в полицию по факту мошенничества, подошёл к сестре и крепко обнял её. «Ты настоящая героиня, Викуха», — произнёс он с тёплой улыбкой, потрепав её по волосам, как делал это ещё в детстве. «Не каждая женщина способна на такое мужество в подобной ситуации…»
