— Что не ищи ее. Света сегодня сказала, что если судья спросит, я должен сказать, что мама сама хотела уйти, а ты заставляешь меня ее любить.
— Тебя кто-то просил так сказать?
Он молчал. Потом кивнул.
— Папа сказал, иначе меня заберут чужие люди.
У меня внутри все упало.
— Артем, слушай меня внимательно. Никто не заберет тебя за правду. Взрослые иногда пугают, когда сами боятся. Ты должен говорить только то, что чувствуешь и что помнишь. Не то, что тебе велят.
— А если папа будет грустить?
— Это не твоя работа — делать папу счастливым.
Он моргнул, будто эта мысль была совершенно новой.
— Мне надо идти. Дима кричит.
— Артем, подожди. Скажи, где рисунок?
— В книжке про динозавров. В той, где мама написала.
Связь оборвалась.
Я осталась стоять с мокрыми руками и телефоном. В той, где мама написала.
Какая книжка? У Артема было несколько книг про динозавров. Одну я дарила ему на день рождения. На первом развороте Маша подписала: «Моему исследователю. Мама». Или он имел в виду другую?
Я позвонила Ирине. Она сказала:
— Запишите все сразу. Номер сохраните. Но мальчика больше не вовлекайте. Суд назначит психолога, там это может всплыть.
— А письмо?
— Нам нужно получить полный текст. Или доказать, что им манипулируют.
— Как?
— Подумайте, где Маша могла хранить черновики, дневники, переписку. Что за красный чемодан. И кто еще мог знать.
Я вспомнила про Машин старый ноутбук.
После смерти Андрею досталась вся техника из квартиры. Но у меня дома оставался ее старый планшет с треснувшим экраном. Она отдала его Артему для мультиков, потом он разрядился и был забыт в ящике комода. Я нашла его под стопкой детских раскрасок. Зарядка подошла от моего телефона. Экран мигнул, включился. Пароль.
Я пробовала даты: день рождения Артема, Машин, мой. Ничего. Потом набрала четыре цифры — дату, когда она развелась с Андреем. Планшет открылся.
У меня задрожали руки.
В галерее были старые фото, скриншоты рецептов, детские мультики. В заметках — списки покупок, планы занятий, какие-то рабочие записи. Я листала, пока не увидела заметку без названия, созданную за неделю до аварии.
«Нельзя больше откладывать. Если он узнает раньше, опять перекрутит. Сказать маме? Боюсь, она пойдет к нему и будет скандал. Надо спокойно. Красный чемодан — не побег. Это к маме на два дня, пока он вывезет вещи. Артема заберу после сада. Главное — не оставлять письмо дома».
Я перечитала дважды, не понимая, почему сердце так колотится.
Ниже был текст.
«Андрей, я больше так не могу. Каждый день как под стеклом. Мне нужна свобода от твоих проверок, обвинений и вечного чувства вины. Я устала быть виноватой за все. Прости, но я подаю на определение места жительства Артема со мной и нормальные алименты. Не ищи меня у знакомых, не звони на работу, не дави через ребенка. Разговаривать будем через юриста».
Я закрыла рот ладонью.
Вот оно. То же письмо. Но не об уходе от ребенка. Об уходе от Андрея. О защите Артема.
Я отправила скрин Ирине, потом еще сфотографировала планшет на свой телефон, чтобы было видно дату создания. Она перезвонила почти сразу.
— Оля Петровна, это важно. Очень важно. Планшет не трогайте лишний раз. Принесете завтра. Сделаем нотариальный осмотр электронной страницы, если получится. И не говорите Андрею.
— Он обрезал письмо.
— Да. И использует против ребенка.
Я села на пол возле комода и впервые за долгое время почувствовала не только страх. Еще злость. Чистую, холодную, стоящую на ногах.
Поворот случился не сразу. Никакого мгновенного торжества не было. Нотариус, к которому нас привела Ирина, долго хмурился над треснутым экраном, задавал вопросы, составлял протокол. Потом была повторная подача материалов в суд, ходатайства, запрос к оператору по номеру мальчика Димы, осторожные разговоры с воспитателем.
Психологическое обследование назначили на конец месяца. Андрей явился туда вместе со Светланой, хотя ее не вызывали. Я ждала в коридоре, потому что меня пригласили отдельно как близкого родственника, участвующего в споре об общении.
Артема привели бледного, в новой куртке, с туго завязанным шарфом. Он увидел меня и замер. Не бросился. Посмотрел на Андрея.
— Можно поздороваться? — спросил тихо.
Андрей улыбнулся при психологе.
— Конечно, сын.
Артем подошел ко мне и осторожно обнял. Я почувствовала, что он весь напряжен.
— Я рядом, — шепнула я.
Психолог, женщина лет пятидесяти с мягким лицом и строгими глазами, ничего не обещала. Она говорила с каждым отдельно. Меня спрашивала о Маше, о разводе, о моих отношениях с Андреем, о том, готова ли я не говорить при ребенке плохо об отце.
— Готова, — сказала я. — Но я не готова молчать, когда при нем говорят плохо о матери.
Она что-то записала.
— Это разные вещи, Ольга Петровна.
— Для меня тоже.
Когда Артем вышел из кабинета после своей беседы, глаза у него были красные. Он сел на стул и стал тереть коленку. Андрей поднялся.
— Что ты там говорил?
